Всякий наглец с минимумом таланта и достаточным запасом жестокости обречен на успех
Атеизмом никого не спровоцировать, но звезда, которая в открытую культивирует «повелителя мух», господа филистеров, получает от христиан все то осуждение, о котором мечтает.
Она сидела перед дверью в номер и мяукала. Серо-бурая и тощая, как червяк. На месте глаза над пустой глазницей свисает тонкая полоска века. Теперь котенок проскальзывает через ворота, когда Йо их открывает, идет за ним в номер. Наверняка бывшие постояльцы ее подкармливали. Так считал Арне. На свете живут миллионы кошек. Эта тощая одноглазая калека не выжила бы, если б за ней не присматривали. Имеют ли все калеки право на жизнь? Йо резко оборачивается и издает резкий звук. Животное вздрагивает и уносится в кусты.
Не бывает алиби, которое нельзя опровергнуть. Ни одного.
Мы можем болтать о чем угодно. Ты не нарушаешь никаких табу, когда говоришь о сексе, смерти или Боге. Пока говоришь с иронией. Табу нашего времени — серьезность. Табу сместилось от содержания к форме.
Долго мы не могли сделать друг другу никакого вреда; наконец, приметя, что Швабрин ослабевает, я стал с живостию на него наступать и загнал его почти в самую реку. Вдруг услышал я свое имя, громко произнесенное. Я оглянулся и увидел Савельича, сбегающего ко мне по нагорной тропинке… В это самое время меня сильно кольнуло в грудь пониже правого плеча; я упал и лишился чувств.
Комендант, Иван Игнатьич и я мигом очутились за крепостным валом; но обробелый гарнизон не тронулся. «Что ж вы, детушки, стоите? – закричал Иван Кузмич. – Умирать так умирать: дело служивое!» В эту минуту мятежники набежали на нас и ворвались в крепость. Барабан умолк; гарнизон бросил ружья; меня сшибли было с ног, но я встал и вместе с мятежниками вошел в крепость.
Тогда, к неописанному моему изумлению, увидел я среди мятежных старшин Швабрина, обстриженного в кружок и в казацком кафтане. Он подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов. «Вешать его!» – сказал Пугачев, не взглянув уже на меня.
Я вспомнил свой поединок и догадался, что был ранен. В эту минуту скрыпнула дверь. «Что? Каков?» – произнес пошепту голос, от которого я затрепетал. «Все в одном положении, – отвечал Савельич со вздохом, – все без памяти, вот уже пятые сутки».
Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!