Наступила ночь, высоко над деревьями взошла полная луна и залила землю призрачным светом. И в эту ночь, печально сидя у пруда, Бэк ясно почувствовал, что в лесу идет какая-то новая для него жизнь. Он встал, насторожил уши, понюхал воздух. Издалека слабо, но отчетливо донесся одинокий вой, затем к нему присоединился целый хор. Вой слышался все громче, он приближался с каждой минутой. Снова Бэк почувствовал, что слышал его когда-то в том, другом, мире, который жил в глубине его памяти. Он вышел на открытое место и прислушался. Да, это был тот самый зов, многоголосый зов! никогда он еще не звучал так настойчиво, не манил так, как сейчас, и Бэк готов был ему повиноваться. Джон Торнтон умер. Последние узы были порваны. Люди с их требованиями и правами более не существовали для Бэка.
...собакам обидно, когда их изгоняют из упряжки, хотя эта работа их убивает.
Все его прежние нравственные понятия рушились, в беспощадной жестокой борьбе за существование они были только лишней обузой. Они были уместны на Юге, где царил закон любви и дружбы,- там следовало уважать чужую собственность и щадить других. А здесь, на Севере, царил закон дубины и клыка, и только дурак стал бы здесь соблюдать честность, которая мешает жить и преуспевать.
И когда в тихие холодные ночи Бэк поднимал морду к звездам и выл протяжно и долго, по-волчьи,- это его предки, давно обратившиеся в прах, выли в нем, как выли они на звезды веками. В вое Бэка звучали те же самые ноты- в нем изливалась тоска и все чувства, рожденные в душе тишиной, мраком и холодом.
Он знал, что такое смерть: человек перестает двигаться, потом навсегда исчезает из жизни живых.
Бесполезно удерживать сумасбродов от сумасбродств. И в конце концов, в мире ничего не изменится, если станет двумя-тремя дураками меньше.
Он был побежден (он это понимал), но не покорен и не сломлен.
Эта картина часто потом вспоминалась Бэку и тревожила его даже во сне. Так вот какова жизнь! В ней нет места честности и справедливости. Кто свалился, тому конец. Значит, надо держаться крепко!
Но Кит ни разу в жизни никого не ударил, к тому же он чувствовал себя настолько сильнее Спрага, что постыдился его ударить.
Смех твой горек и жидок, как вино в твоем стакане.