Сначала поцеловать мою девушку, а потом заявить, что это не мое дело! Уж простите за фингальчик, милостивый герцог, но вы малость охренели!
Глядя на неадекватное поведение подруги, понятно было одно - дальше комнаты ее отпускать точно не стоит, иначе точно когтями за стенки цепляться начнет. Я-то не совсем ровно на ногах держусь и соображаю с явным трудом, а о Кристине даже и говорить нечего.
— Он просто еще сухарик, который не встретил свое молоко!»
— Знаю, — его голос показался усталым, — но я терпеть не могу, когда со мной спорят.
— Даже если не правы?
— Тем более если не прав…
... Давайте устроим государственный переворот и свергнем Ризеллу? - и, подорвавшись с места, бросилась к двери исполнять одной ей ведомый план.
Далеко, правда, не убежала. Споткнувшись о пустую миску Чешуйки, растянулась на полу во весь рост и даже умудрилась больно стукнуться лбом о дверь.
-Да уж, с такими спасительницами великой любви и никаких врагов не надо, - прокомментировал этот эпичный полет Каменюка. - Они угробят и себя, и тебя, Мурз, даже не выходя за пределы Академии!
Голубоглазое дитя ангельского вида удивительно цепким взглядом деловито осмотрело нашу компанию , после чего громогласно заорало на весь дом:
-Ма-а-ам, к тебе тут какой-то дядька одноглазый с тремя красивыми тетками пришел!
Я только челюсть придержать успела. Вот это чудеса местного воспитания с ранних лет.
Стадо Моисеево
— Не сотвори себе кумира. Я, например, не сотворяю. У меня, например, к этому не лежит душа.
Зашумело стадо Моисеево.
— Вы слышали, что сказал Моисей?
— …как это правильно!
— …как верно!
— …не сотвори кумира!
— …не сотвори!
— …о Моисей!
— …мудрый Моисей!
— …великий Моисей!
Избиение младенцев
Палач тяжело дышал.
— Сил моих нету! Прямо детский сад, а не серьезное заведение!
— Чтобы рубить головы, надо свою сохранить на плечах, — мягко улыбнулся царь Ирод.
— Трудно с ними, — всхлипнул палач. — Сущие ведь младенцы!
— Младенцы? — Ирод встал из-за стола. — Младенцы? — Ирод вышел на середину кабинета. — Запомни, палач: если думать о будущем, младенцы — это самый опасный возраст. Сегодня младенец, а завтра Иисус Христос!
Доктор Фауст
Доктор Фауст все же нашел средство, как сохранить свою молодость. Он ходил по знакомым, и все они восклицали:
— Ах, доктор, вы чудесно выглядите!
Фауст смущенно улыбался:
— Это уже не то. Посмотрели бы вы, как я выглядел сорок лет назад!
И все было очень хорошо.
Однажды Фауст пришел к своему старому приятелю Мефистофелю, с которым они в молодости занимались кое-какими делами. Мефистофель уже давно отошел от дел и на досуге устраивал соседям мелкие неприятности.
— Как жизнь, старина? — приветствовал его Фауст.
— Слава богу! — сказал Мефистофель. — А у вас что слышно? Есть новенькие изобретения?
Фауст махнул рукой.
— Я давно бросил это дело. Знаете, уходит много времени, а я не хочу, чтобы время уходило.
— Все корпите над своими книгами? Ну, и что хорошего вы в них вычитали?
— Я теперь не читаю книг, — сказал Фауст. — На это уходит много времени.
— Так-так… Ну, а Маргарита как поживает? Все еще встречаетесь с ней?
— Э, где там! Бросил. Жалко времени.
— Так какого же дьявола вы живете?!
Фауст сел и стал думать, зачем он живет. Он опустил голову, согнул плечи и тяжело дышал. Потом встал и побрел домой, а Мефистофель смотрел ему вслед и дьявольски улыбался.
Платон
Платон был общительный человек, и у него было много друзей. Но все они говорили ему:
— Платон, ты друг, но истина дороже.
Никто из них в глаза не видел истины, и это особенно обижало Платона. «Почему они ею так дорожат?» — с горечью думал он.
В полном отчаянии Платон стал искать истину. Он искал ее долго, всю жизнь, а когда нашел, сразу потащил к друзьям.
Друзья сидели за большим столом, пили и пели древнегреческие песни. И сюда, прямо на стол, уставленный всякими яствами, Платон вывалил им свою истину.
Зазвенела посуда, посыпались черепки.
— Вот вам истина, — сказал Платон. — Вы много о ней говорили, и вот — я ее принес. Теперь скажите — что вам дороже: истина или друг?
Друзья притихли и перестали петь древнегреческие песни. Они сидели и смотрели на истину, которая неуклюже и совсем некстати громоздилась у них на столе. Потом они сказали:
— Уходи, Платон, ты нам больше не друг!