В центре романа безусловно очаровательная женщина Триана, которая когда-то мечтала стать великим музыкантом, и демонический скрипач Стефан, мятущийся призрак русского аристократа, который начинает преследовать ее с помощью своей волшебной скрипки с целью очаровать и доминировать, а затем, чтобы повергнуть ее в состоянии безумия через музыку, которую она так любит. Но Триана понимает силу музыки, может быть даже больше, чем сам Стефан, и она решает противостоять ему и бороться не только за свое...
Как легко полюбить смерть – а лично я ее люблю всю свою жизнь
Одни инструменты изготовлены из дерева, а есть и те, что из плоти и крови.
– Ты оставляешь мне гораздо больше, – тихо призналась она полным смирения голосом, – ты оставляешь мне воспоминания, которые иным женщинам приходится выдумывать или выискивать в книжках.
если есть боги, то они безумны, раз допускают подобное. Бог на небесах – чудовище. Сделай вывод из того, что ты видишь.
Пятьдесят четыре по нынешним временам – пустяки.
Никакое распятие в конце пути не искупает грехов за пятьдесят четыре года.
Скорбь мешает слышать настоящую музыку. Скорбь не позволяет обнять кости тех, кого любишь.
Дайте мне черепа, чтобы я прижала их к своим губам, дайте мне кости, чтобы я подержала их в своих ладонях, и если волос – тонкой шелковистой пряжи – больше нет, то это не важно. Своими длинными волосами я сумею окутать всех нас. Только посмотрите, какие они густые. Позвольте мне укрыть всех нас. Смерть вовсе не смерть, как я когда-то думала, растаптывая свой страх. Разбитые сердца вечно бьются вместе о холодное оконное стекло.
Музыка не была для тебя благом, лгунья этакая. Музыка была для тебя жалостью к самой себе. С помощью музыки ты поддерживала кровосмесительную связь с мертвыми.
Мудрое горе не ищет мести у самой жизни.
Она все кашляла и кашляла, потом взмахнула правой рукой, словно говоря, чтобы я не обращала внимания. Но нельзя же не обращать внимания на такое: на брошенную в угол прокладку, в которой кишели муравьи. И лежала она совсем близко от горелки. Она могла загореться! А эти муравьи! Нужно их остановить! Нужно избавиться от них! Муравьи могут забраться куда угодно. В то время – в сорок восьмом или в сорок девятом – нужно было крепко-накрепко запираться от муравьев, не позволяя им окончательно заполонить дом. Они сжирали мертвых птиц, как только те падали в траву; они вереницей проползали под дверью и так же, строем, карабкались на кухонный стол, если там оставалась одна-единственная капля патоки.
– Фу! – Я в отвращении поморщила нос. – Только взгляни сюда, мама.
Мне не хотелось дотрагиваться до прокладки.
Она поднялась и подошла ко мне на заплетающихся ногах. Я наклонилась, указывая на прокладку, и сморщилась.
А мать, стоявшая позади, пытаясь успокоить меня, произнесла лишь: «Не обращай внимания», – и зашлась таким кашлем, что, казалось, вот-вот задохнется. Потом она схватила меня за волосы и ударила.
Как легко желать смерти, когда она тебе не грозит!
Это была самая бесстыдно чувственная музыка, словно Чайковский говорил: «К черту весь этот мир» – и выпускал наружу сладчайшую печальную боль, что никогда не удавалось ни моему Моцарту, ни моему Бетховену.
Нет, наверняка существует точка, где воспоминания превращаются в сон.
Проклятие памяти заключается заключается в следующем: ничто никогда не забывается.