Действие романа происходит в неопределенное время в стране, напоминающей Россию. Здесь в крепости ожидает смерти на плахе узник по имени Цинциннат Ц. Он осужден за преступление, которое определяется как «гносеологическая гнусность». День казни близок, но точно не обозначен. В мучительном ожидании этого дня Цинциннат предается воспоминаниям и размышляет об окружающей его действительности, в то время как сама действительность постепенно превращается в сюрреалистический кошмар.
Должен же существовать образец, если существует корявая копия.
Тогда Цинциннат брал себя в руки и, прижав к груди, относил в безопасное место.
В мире нет ни одного человека, говорящего на моем языке; или короче: ни одного человека, говорящего; или еще короче: ни одного человека.
Видно было, что его огорчала потеря дорогой вещицы. Это видно было. Потеря вещицы огорчала его. Вещица была дорогая. Он был огорчен потерей вещицы.
Хорошие игроки никогда много не думают.
Аккуратность украшает жизнь одинокого человека.
Еще ребенком, еще живя в канареечно-желтом, большом, холодном доме, где меня и сотни других детей готовили к благополучному небытию взрослых истуканов, в которые ровесники мои без труда, без боли все и превратились; еще тогда, в проклятые те дни, среди тряпичных книг, и ярко расписанных пособий, и проникающих душу сквозняков, - я знал без узнавания, я знал без удивления, я знал, как знаешь себя, я знал то, что знать невозможно, - знал, пожалуй, ещё яснее, чем знаю сейчас. Ибо замаяла меня жизнь: постоянный трепет, утайка знания, притворство, страх, болезненное усилие всех нервов - не сдать, не прозвенеть... и до сих пор у меня еще болит то место памяти, где запечаталось самое начало этого усилия, то есть первый раз, когда я понял, что вещи, казавшиеся мне естественными, на самом деле запретны, невозможны, что всякий помысел о них преступен.
Когда ко мне обращаются за советами, я всегда говорю: господа, побольше изобретательности.
Хочу поделиться с вами некоторыми своими умозаключениями. Я окружен какими-то убогими призраками, а не людьми. Меня они терзают, как могут терзать только бессмысленные видения, дурные сны, отбросы бреда, шваль кошмаров - и все то, что сходит у нас за жизнь. В теории - хотелось бы проснуться. Но проснуться я не могу без посторонней помощи, а этой помощи безумно боюсь, да и душа моя обленилась, привыкла к своим тесным пеленам.
одиночество в камере с глазком подобно ладье, дающей течь.
Я тридцать лет прожил среди плотных на ощупь привидений, скрывая, что жив и действителен, - но теперь, когда я попался, мне с вами стесняться нечего.
...и было уже за полдень, когда совсем проснулся - и, как всегда, подумал прежде всего о том, что конец еще не сегодня, а ведь могло быть и сегодня, как может и завтра быть, но завтра еще далеко.
Мне совестно, что я боюсь, а боюсь я дико, - страх, не останавливаясь ни на минуту, несётся с грозным шумом сквозь меня, как поток, и тело дрожит, как мост над водопадом, и нужно очень громко говорить, чтобы за шумом себя услышать.
И все-таки: я тебя люблю. Я тебя безысходно, гибельно, непоправимо... Покуда в тех садах будут дубы, я буду тебя...
Что есть воспоминание, как не душа впечатления?
То, что не названо, - не существует. К сожалению, все было названо.
Я опустился в ад за оброненной салфеткой.
Меня у меня не отнимет никто.
Он есть, мой сонный мир, его не может не быть, ибо должен же существовать образец, если существует корявая копия.
Написанная мысль меньше давит, хотя иная - как раковая опухоль: выразишь, вырежешь, и опять нарастает хуже прежнего.