Любавиных в деревне не любили. За гордость. Жили Любавины, как в крепости: огромный крестовый дом под железной крышей, вокруг дома – заплот из вершковых плах. В ограде днем и ночью гремят проволокой два волкодава с красными, злыми глазами. Мужиков Любавиных пятеро: отец и четыре сына. Старик Емельян Спиридоныч – огромный и угловатый, как коряга. Весь зарос волосами. Волосы растут у него даже в ушах. Скуластое, грубой ковки лицо не выражает ничего, кроме презрения. Уважал Емельян в человеке...
Когда любят, редко хвалят
Кому не дано испытать настоящую сильную страсть, тот ценит ее, много знает о ней, не боится мучений и боли, которые всегда почти приходят с сильной страстью. Тот, кто действительно готов к сильным страстям, тот тоже не боится мучений и боли; вся разница в том, что тот, кто не в состоянии вынести страсть и обрести счастье, при первой же боли, после первых же истинных усилий души уйдет в кусты и никогда не будет жалеть об этом. Тот, кто сильнее, тот переживет боль и радость, отдаст силу души, но будет идти до конца. Не всегда в конце - победа. Но слабее такой человек не становится.
Молодость надо отдавать кому-нибудь, иначе она замучает.
Каждый человек должен построить хотя бы один дом на земле
Это ужасно приятно - верить. И это ужасно глупо. Верить надо только себе. И то - не всегда
"Штаб культуры" - слова-то какие, - сказала она, - Там где "штаб", там не может быть культуры, и наоборот.
– Мы вот по какому делу: решили в вашей деревне школу строить. Поможете?Емельян Спиридоныч сдвинулся наконец с места, пошел к порогу раздеваться. Макар сел, закинув ногу на ногу. Приготовился с удовольствием разговаривать.– Школу, значит, строить? – Макар бесцеремонно рассматривал Платоныча. – Большую?– Хорошую нужно.– Так. А сортир там будет?Емельян Спиридоныч гневно обернулся на сына. У Кузьмы багрово потемнел шрам. Один Платоныч сохранял спокойствие.– Ты что, мастер по сортирам?– Ага. Я очки вырубаю. И какие очки, ты бы знал!… – Макар говорил серьезно, даже несколько торжественно. – Не очки, а загляденье! Люди сутками сидят на них, и вставать неохота. Сидят и смеются… от радости.
– Тять, хочу жениться. – Хм. Кого хочешь брать? – Марью… Попову. Емельян Спиридоныч отставил ковш. Даже не захотел повысить голос. – Ты што, смеешься надо мной? – Не смеюсь. Люблю девку. – Иди кобылу мою полюби. Здоровый балда, а умишка ни на грош. Больше не подходи ко мне с таким разговором.
Емельян Спиридоныч остановился над ними, долго смотрел на сына… Тихонько позвал:– Кондрат! А Кондрат! Поднимись, ну тя к дьяволу, развалился тут, – ему стало почему-то очень грустно, и обида взяла на сына.Кондрат поднял голову, посмотрел в окно.– Рано еще, чего ты?– Встань, не могу тебя видеть с этой дурой. Уйду – тогда уж спите. Давай похмелимся.Проснулась Фекла. Потянулась так, что хрустнули кости.– Чего ты, тятенька?– Здорова спать! – с сердцем сказал Емельян Спиридоныч. – Другая давно бы уж соскочила, блинов напекла.
– Давно еще сказывал мне один человек, – заговорила слабым голосом Хавронья, – что есть, говорит, дураки в полоску, есть – в клеточку, а есть сплошь. Погляжу я на вас: вот вы сплошь.
Емельян Спиридоныч положил темные лапы на свежестираную камчатную скатерть. – Ты перед нами не выгибайся, как вша на гребешке. Мы тебя не первый год знаем. Кондрат хочет взять тебя… подобрать, можно сказать. Жить будет у тебя. Все. Наливай, Кондрат. Я тебе, девка, советую: с нами поласковей. Мы не любим, когда хорохорются.
Макар забрался на сеновал, зарылся в сухое пыльное сено, с величайшим удовольствием зажмурился… Засыпая, забормотал: – Жили же цари, мать их в душу! Спали сколько влезет…
Емельян Спиридоныч ничего не сказал. Чувствовал себя каким-то обездоленным и злился.– А чего эт ты давеча про рай сказал? – спросил он. – Каких туда не пускают?– Богатых.– Почему?– Потому что они… ксплотаторы. И должны за это гореть на вечном огне.Емельян Спиридоныч пошевелился, сощурил презрительно глаза.– А ты в рай пойдешь?– Я – в рай. Мне больше некуда.Емельян Спиридоныч потянул вожжи.– Трр. Слазь.– Чего ты?– Слазь! Пройдись пешком. В раю будешь – наездишься вволю. Нечего с грешниками вместе сидеть, – Емельян Спиридоныч не шутил.
Странное дело с этими бабами: когда им даже не очень нужно и даже совсем не нужно, они могут так легко, просто врать, будто имеют на это какое-то им одно известное право
Вообще это глупость - пить за чье-то счастье. да и не пьет никто за чужое счастье. В душе всегда пьют за свое.
Ты мужик, а мужик до сорока годов парень
Фекла вышла на крыльцо и, скрестив на могучей груди полные руки, спокойно смотрела на Любавиных.– Может, в дом пригласишь, корова комолая? – сказал Емельян Спиридоныч.– Заходите, раз приехали. А коровой меня нечего обзывать.– Скажите какая… Ну, телка. – Емельян Спиридоныч молодо выпрыгнул из кошевы – в руках по бутылке и еще из карманов торчат две. – Режь огурцы, – распорядился он. – Честь тебе великая привалила, а ты стоишь, как в землю вросла. От радости, что ли?Фекла тоже была из гордых людей; в свое время из-за гордости и проворонила всех женихов.– Ты не петушись тут, – осадила она Емельяна Спиридоныча. – Приехал… царь-горох.– Поменьше вякай, дура. А то ведь и повернуть можем.
Родина... Что-то остается в нас от родины такое, что живет в нас на всю жизнь, то радуя, то мучая, и всегда кажется, что мы ее, родину, когда-нибудь еще увидим. А живет в нас от всей родины или косогор какой-нибудь, или дом, или отсыревшее бревно у крыльца, где сидел когда-то глухой весенней ночью и слушал ночь...
Какой ты, такая у тебя душа.
***
...ему даже казалось, что с подлыми жить легче. Их ненавидеть можно - это проще. А с хорошими - трудно, стыдно как-то.
***
Сидели, склонившись локтями на стол, - лоб против лба, угрюмые, похожие друг на друга и не похожие. У старшего Любавина черты лица навсегда затвердели в неизменную суровую маску. Лишь глубоко в глазах можно еле заметить слабый отсвет тех чувств, какие терзали этого большого лохматого человека. У молодого - все на лице: и горе, и радость, и злость. А лицо до боли красивое - нежное и зверское. Однако при всей своей страшной матерости отец уступал сыну, сын был сильнее отца. Одно их объединяло, бесспорно: люди такой породы не гнутся, а сразу ломаются, когда их одолевает другая сила.
***
Что-то остается в нас от родины такое, что живет в нас всю жизнь, то радуя, то мучая, и всегда кажется, что мы ее, родину, когда-нибудь еще увидим.
***
Ах, какая же это глубокая, чистая, нерукотворная красота - русская песня, да еще когда ее чувствуют, понимают. Все в ней: и хитреца наша особенная - незлая, и грусть наша молчаливая, и простота наша неподдельная, и любовь наша неуклюжая, доверчивая, и сила наша - то гневная, то добрая...И терпение великое, и слабость, стойкость - всё.
***
Он любил сидеть у окна за столиком в поезде... и смотреть на проплывающие мимо деревеньки, села, поля, леса, перелески... Есть в этом неизъяснимое наслаждение. Рождается чувство некой прочности на земле всего существующего. Особенно, когда там, откуда едешь, все осталось в хорошем состоянии - и дела, и отношения с людьми; и когда там, куда едешь, тоже должно быть все хорошо.
***
Жизнь представлялась теперь запутанной, сложной - нагромождение случайных обстоятельств. И судьба человеческая - тоненькая ниточка, протянутая сквозь этот хаос различных непредвиденных обстоятельств. Где уверенность, что какое-нибудь из этих грубых обстоятельств не коснется острым углом этой ниточки и не оборвет ее в самый неподходящий момент?
А ты не думай никогда хорошо про людей – ошибаться не будешь.