Анджей Стасюк — одна из ключевых фигур современной польской прозы. Русскому читателю известны его роман «Белый ворон», повесть «Дукля», рассказы и эссе. «На пути в Бабадаг» — повествование о путешествии по Центральной Европе, включающее элементы приключения, эссеистики, путевой прозы. Польша, Словакия, Венгрия, Румыния, Словения, Албания, Молдова — автор пересекает их на машине, автостопом, на поезде, пешком. Порой он возвращается к увиденным ранее местам, заново осознавая себя самого в первую...
Мы выпили за здоровье Франца Иосифа. Я сказал своему новому приятелю, что всегда был на стороне королей и императоров, и теперь, в наше бедное время, мне их особенно не хватает, потому что демократия не способна удовлетворить ни эстетические, ни мифологические потребности человека, и он чувствует себя одиноким. Мой знакомец торопливо поддакивал и подставлял сосуд. Я наливал и говорил, что в самой идее демократии заключено принципиальное противоречие, ведь настоящая власть по природе своей не может быть имманентной, поскольку напоминает обычную анархию, лишенную анархических забав и радостей. Власть должна приходить извне, только в этом случае ее можно любить и против нее бунтовать.
На самом деле я приехал сюда, чтобы увидеть страну, с которой началась последняя балканская война. Она продолжалась десять дней и унесла жизни шестидесяти шести человек. Вполне возможно, что югославянская армия отступила так быстро потому, что сербы почувствовали — они действительно в чужой стране. Не имея здесь ни могил, ни воспоминаний, они, вероятно, переживали своеобразную депривацию. Экспансия маленьких периферийных народов провинциальна по самой своей природе. Они захватывают территории, чем-то напоминающие отчий дом или родную деревню. Отличие и чуждость — слишком большой вызов для завоевателя, ибо угрожают его идентичности. Маленькая Словения оказалась слишком велика для Великой Сербии. Да и что было делать сербам в этом гармоничном упорядоченном крае, напоминающем габсбургский сон о цивилизационной миссии Империи? Война ведь нуждается в общем языке, общих смыслах, и кровавый акт в этом отношении подобен любому другому — он не может осуществляться в вакууме.
Да, там следует побывать каждому. Во всяком случае, тем, кто употребляет слово «Европа». Это сродни обряду инициации, потому что Албания — подсознание нашего континента. Да, Албания — это европейское ид, ночной кошмар спящего Парижа, Лондона и Франкфурта-на-Майне. Это темный колодец, в глубь которого должен заглянуть тот, кто полагает, будто ход вещей определен раз и навсегда.
Прошлое чем древнее, тем хуже. Оно изнашивается от человеческих мыслей, словно телефонная книжка от прикосновений пальцев.
Все, что пишется ночью, кажется гениальным - до тех пор, пока его не перечитаешь днем.
...Я вошел, надеясь наконец увидеть, как выглядит венгерский храм изнутри, но там было полно народу, впереди стояла молодая пара, а у алтаря я увидел пастора. Ни органа, ни риз, лишь Слово в чистом виде, как было в начале и как должно быть в конце вместо всех этих чудес, сотворенных руками человечества человеку в утешение...
Сопровождавшая японца девушка-гид рассказывала, что Чаушеску объединил румынский народ, сделав всех равно виновными, и если кто утверждает, будто не принимал в этом участия, то попросту лжет, а я смотрел на выжженные холмы и пытался представить себе отряды легкой конницы, темные, подвижные точки на горизонте, появляющиеся, исчезающие и вновь появляющиеся в такт волнистому пейзажу.
Примерно так мы и путешествовали. Вместо того, чтобы идти следами, скажем, Кошута Лайоша, мы двигались по пути самых дешевых табачных изделий. Просто Кошут Лайош уцелеет — сохранится хотя бы в названиях улиц, площадей и бульваров, всех этих utca, ter, korut, а папиросы в оранжевых пачках исчезнут вместе с миром, который их курил, подобно тому, как исчезнут заброшенные крестьянские хозяйства, где я чувствовал себя как дома, словно никуда не уезжал. Так я размышлял о своей Европе — о пространстве, в котором вопреки пройденным расстояниям и пересеченным границам, вопреки сменяющим друг друга языкам кажется, что ты едешь из Горлице, скажем, в Санок. Так размышлял я о последнем настоящем мифе, а может, иллюзии, бальзаме на раны бездомности в этом все более беспризорном мире. Конечно, это были мысли идеалиста, тем не менее я предавался им с большим удовольствием где-то между Надькалло и Матесалькой под пурпурным закатным небом. Я воображал, что этот пурпур — зарево пылающей Вены, которая наконец одаряет свои периферии и провинции последним зрелищем и в гигантском аутодафе жертвует своими понтовыми магазинами, витринами на Грабен, своими архетипическими мещанами, прогуливающими по утрам собак, своими воспоминаниями и бесконечной печалью, порывами ветра, налетающими на Хофбург и площадь Марии Терезии и щадящими разве что кафе «Гавелка» да ночную будочку с горячими колбасками на площади Святого Стефана. Таким сентиментальным размышлениям я предавался между Надькалло и Матесалькой, пытаясь спланировать эффектный и героический финал для мира, откровенно рассыпавшегося от старости.
Я неизменно остаюсь в дураках, реальность всегда меня обыгрывает.
Албания есть одиночество. Эта мысль приходит мне в голову, когда я вспоминаю ранний вечер в Корче. Старый базар, помнящий еще времена Оттоманской империи, уже опустел. Уехали старинные «мерседесы» и конные двуколки. Женщина подметала площадь. В тот день небо было серым, и теперь, когда толпа разошлась и исчез разноцветный хаос товаров, эта серость стекала сверху, заполняя пустоту рынка. Нежилые двухэтажные дома впитывали ее, как камень впитывает влагу. Все пространство базара было мертво и неподвижно, словно никто никогда сюда не заглядывал. И тогда в дальнем углу площади я увидел троих мужчин. Они сидели на корточках вокруг миниатюрного гриля и пекли початки кукурузы. Их фигуры почти терялись на фоне серых стен. Густеющий мрак стирал силуэты. Собственно, различить можно было только пламя, беспокойный красный огонек, колеблемый ветром.