«Прежде чем тернии преподали мне свои острые уроки, у меня был всего один брат, и я любил его. Но эти дни прошли, а всё, что от них осталось, покоится в усыпальнице моей матери. Теперь у меня много братьев, умелых в обращении с ножом и мечом, и зло их абсолютно. Мы совершаем налёты по всей раздробленной империи и грабим её останки. Говорят, сейчас тяжёлые времена, конец дней, когда бродят мертвецы, и чудовища охотятся в ночи. Всё это, конечно, правда, но есть кое-что и похуже там, в темноте,...
В поисках вдохновения я глянул на братьев. Более тупых физиономий в жизни не видел
Благоухание, исходящее от лордов и леди, ударяло в нос: лаванда и апельсиновое масло. В дороге тоже иногда попахивало, но исключительно дерьмом
На кухне очень быстро понимаешь, что в смерти нет красоты и утончённости. Понимаешь, что она уродлива, но приятна на вкус
Вот уж эти священники, не правда ли? Начинают с любви, затем вещают о прощении, а заканчивают вечностью в огне
Тишина - как пустая страница, где можно записать собственные страхи. Духи мёртвых ничто по сравнению с ней. Один попытался показать ад, но тот оказался лишь слабым отражением тех ужасов, которые могу вообразить я в звенящей темноте
Говорю же, прекрасная штука - война. Особенно если ты сторонний наблюдатель. Конечно, от неё воняет. Впрочем, очень скоро мы сожжём тут всё, и вонь исчезнет вместе со столбом дыма
Нас окружает жестокий и загадочный мир, который мы или пытаемся понять, или притворяемся, что понимаем. Мы заполняем темные места наукой или религией в меру своего разумения, предпочитая объяснять все руководством свыше. Хотя для большинства это всего лишь предположение. Скользим по поверхности, не погружаясь в глубины мироздания. Стрекозы, бестолково порхающие над водной гладью глубокого озера. И все это закончится, когда неведомый холод протянет к нам щупальца, чтобы утянуть за собой на дно.
Самую большую ложь мы приберегаем для себя. Играем в игру, где мним себя богами, способными самостоятельно сделать выбор, и течение несет нас по избранному пути. Притворяемся, что не принадлежим к дикой природе. Воображаем, будто все нам подвластно, а цивилизация есть нечто большее, чем просто маскировка. Там же, где таится неизвестное, уповаем на разум.
Эта мысль терзала меня вроде зуда в таком месте, которое толком и не почешешь.
Все, чем не можешь пожертвовать, связывает руки. Делает слабым и предсказуемым.
Боль превратилась в главного врага. Более опасного, чем граф Ренар или отец, согласившийся на сделку. Отнятые жизни дороже любой короны, победы, пусть даже распятого на кресте Пророка. Только потому, что где-то внутри меня было заложено упрямство, позволяющее противостоять невзгодам, стало возможным уже в десятилетнем возрасте справляться с болью. Я изучал ее приход, направления атаки. Она мучила, подобно загноившейся ране, вытягивала все силы. У меня хватило знаний найти лекарство. Против нарыва подойдет раскаленное железо: прижечь, выжечь, дать зарубцеваться. Я отбросил все привязанности. Любовь к мертвым отодвинул в сторонку, поместив для сохранности в прочный ларец. Забытые мертвецы не станут кровоточить, не вызовут переживаний. Возможность полюбить вновь пресек на корню. Поливать кислотой, пока почва не станет бесплодной — отныне не расти здесь ни травинке, ни цветку.
Всегда считал священников более искусными лжецами, учитывая, чем они промышляют.
Я научился терпеть боль, чтобы потом сделать ему больно. Ненависть сохранит тебе жизнь там, где любовь потерпит неудачу.
Все упирается в силу воли. В конце концов, все всегда сводится к ней.
– Воспоминания – опасная вещь. Ты снова и снова прокручиваешь их, пока не разъяснишь себе каждый штрих, не рассмотришь под разными углами, но все равно найдется шип, о который поранишься. – Я заглянул в закоулки собственного сознания. Быть пойманным в ловушку – значит постоянно возвращаться к гибели родных. – С каждым днем воспоминания становятся только тяжелее, пусть ненамного, но они пригибают тебя к земле. Они наполняют воздух вокруг, чтобы ничто другое к тебе не проникало, и ты вынужден плести собственный саван, создавать кокон, все больше впадая в безумие.
Уверовавшие в твою стойкость дрогнут сами.
-Это не игра, сэр Макин. Обучая этих мальчиков биться по правилам, вы обрекаете их на поражение. Запомните, это не игра.
- Мы таковы, каковы наши враги. Данное утверждение применимо как к людям, так и к странам.
Может, рождаемся с каждым новым рассветом, уже чуть другие, немного продвинувшиеся вперед на жизненном пути. Когда между тобой и тем, кем ты был, пройдет достаточно дней, то поймешь, что вы друг другу чужие. Скорее всего, это и есть взросление. Наверное, я уже вырос.
– Скажи, наставник, – спросил я его, – месть – это наука или искусство?
— Воспоминания — опасная вещь. Ты снова и снова прокручиваешь их, пока не разъяснишь себе каждый штрих, не рассмотришь под разными углами, но все равно найдется шип, о который поранишься. — Я заглянул в закоулки собственного сознания. Быть пойманным в ловушку — значит постоянно возвращаться к гибели родных. — С каждым днем воспоминания становятся только тяжелее, пусть ненамного, но они пригибают тебя к земле. Они наполняют воздух вокруг, чтобы ничто другое к тебе не проникало, и ты вынужден плести собственный саван, создавать кокон, все больше впадая в безумие. — Огоньки сновали под пальцами, то гасли, то загорались вновь в такт моему голосу. — Ты сидишь здесь, а те, кто остался в прошлом, встают рядом плечом к плечу. Ты слышишь их приближение и проклинаешь давших тебе жизнь.
– Поэтому гордость – абсолютное зло, корень всех грехов. – Гордость – все, что у меня осталось.
Странно, чем глубже пропасть, тем сильнее она притягивает. Это притяжение на грани здравого смысла, когда дух захватывает от мысли о стремительном полете в бездну.
Когда между тобой и тем, кем ты был, пройдет достаточно дней, то поймешь, что вы друг другу чужие. Скорее всего, это и есть взросление.
Вот уж эти священники, не правда ли? Начинают с любви, затем вещают о прощении, а заканчивают вечностью в огне.
На могильных плитах надо ставить эпитафию «Устал», возможно, не от самой жизни, просто слишком устал, чтобы за нее цепляться.