...Мама у Серёжи — учительница, но самому ему в школу еще рано. А папу убили на войне. В гости к ним ходит человек, про которого мама однажды скажет: «Серёженька, он теперь будет жить с нами. Он будет твой папа»...
Стал этот сад вроде общественного: входи и играй хоть целый день – никто не окрикнет, не прогонит... Ушел хозяин сада в поющий розовый мир, куда и Сережа уйдет когда-нибудь.
Зима - это так длинно, так бесконечно... И как же перенести, что они уедут, а он нет? Будут жить без него, далеко, и им всё равно, всё равно! И поедут на поезде, и он бы поехал на поезде, - а его не берут! Всё вместе было - ужасная обида и страданье. Но он умел высказать своё страданье только самыми простыми словами:
- Я хочу в Холмогоры! Я хочу в Холмогоры!
Он каждый раз сознает, что совершает преступление, что тётя Паша будет ругаться, а он будет плакать, - и она ругается, и он плачет, но в глубине души у него удовлетворение: поругались, поплакали- глядишь, и провели время не без событий.
Сколько ненужных слов у взрослых!
Как вспомню, что уже скоро первое сентября, — так мне нехорошо, так нехорошо…
У одних ребят есть папы, у других нет. У Сережи тоже нет: его папа убит на войне; Сережа видел его только на карточке. Иногда мама целовала карточку и Сереже давала целовать. Он с готовностью прикладывал губы к стеклу, затуманившемуся от маминого дыхания, но любви не чувствовал: он не мог любить того, кого видел только на карточке.
На левой руке выше локтя два голубя целовались клювами, над ними были венок и корона, ниже локтя — репа, проткнутая стрелой, и внизу написано большими буквами: «Муся».
- Разве можно допустить, - возразила мама, - чтобы ребёнок критиковал взрослых? Если дети примутся нас критиковать - как мы их будем воспитывать? Ребёнок должен уважать взрослых.
- Да за что ему, помилуй, уважать этого олуха! - сказал Коростелёв.
- Обязан уважать. У него даже мысль не должна возникнуть, что взрослый может быть олухом. Пусть сначала дорастёт до этого самого Петра Ильича, а потом уж его критикует.
- По-моему, - сказал Коростелёв, - он давно умственно перерос Петра Ильича. И ни по какой педагогике нельзя взыскивать с парня за то, что он дурака назвал дураком.
ничто любимое не может быть обузой
У каждого возраста свои трудности, — сказала мама, — и не на каждый вопрос надо отвечать ребенку. Зачем обсуждать с ним то, что недоступно его пониманию? Что это даст? Только замутит его сознание и вызовет мысли, к которым он совершенно не подготовлен. Ему достаточно знать, что этот человек совершил проступок и наказан. Очень вас прошу — не разговаривайте вы с ним на эти темы!
— Это что? — упав духом, уныло-пренебрежительно спрашивает он. — Боты, — отвечает Лукьяныч и садится примерить. — Называются — «прощай, молодость». — А почему? — Потому что молодые таких не носят. — А ты старый? — Поскольку надел такие боты, значит, старый.
— Прелестные малыши! Очаровательные братья! — Мы не братья, — басом сказал Шурик. — Они не братья, — подтвердил Васька. — Неужели? — удивился дядя. — А я думал — братья. Чем-то похожи: один беленький, другой черненький…
Сказка течет по законному руслу. Сережа внимательно слушает, глядя в сумерки большими строгими глазами. Он заранее знает, какое слово сейчас будет произнесено; но от этого сказка не становится хуже. Наоборот. Какой смысл он вкладывает в понятия: женихи, свататься, — он не мог бы толково объяснить; но ему все понятно — по-своему. Например: «конь стал как вкопанный», а потом поскакал, — ну, значит, его откопали.
Коростелёв прерывает её и говорит: - Я тебя люблю. Мама не верит: - Правда? - Люблю, - подтверждает Коростелёв. А мама всё равно не верит: - Правда - любишь? "Сказал бы ей "честное пионерское" или "провалиться мне на этом месте", - думает Серёжа, - она бы и поверила".
Неподвижность и холод — это, очевидно, и называется смерть.
Вечером он слышал, как она рассказывала о происшествии Коростелеву.
— Ну и правильно, — сказал Коростелев. — Это называется — справедливая критика.
— Разве можно допустить, — возразила мама, — чтобы ребенок критиковал взрослых? Если дети примутся нас критиковать — как мы их будем воспитывать? Ребенок должен уважать взрослых.
— Да за что ему, помилуй, уважать этого олуха! — сказал Коростелев.
— Обязан уважать. У него даже мысль не должна возникнуть, что взрослый может быть олухом. Пусть сначала дорастет до этого самого Петра Ильича, а потом уж его критикует.
— По-моему, — сказал Коростелев, — он давно умственно перерос Петра Ильича. И ни по какой педагогике нельзя взыскивать с парня за то, что он дурака назвал дураком.
В гостях хорошо, дают конфеты и показывают игрушки.
Не надо заставлять. Он согласен, он готов, он жаждет переносить с ними трудности. Что им, то пусть и ему. При всей убедительности этого голоса Сережа не мог избавиться от мысли, что они оставляют его не потому, что он там расхворается, а потому, что он, нездоровый, будет им обузой. А сердце его понимало уже, что ничто любимое не может быть обузой. И сомнение в их любви все острее проникало в это сердце, созревшее для понимания.
Сережа хотел бы ответить так: думай — не думай, плачь — не плачь, — это не имеет никакого смысла: вы, взрослые, все можете, вы запрещаете, вы разрешаете, дарите подарки и наказываете, и если вы сказали, что я должен остаться, вы меня все равно оставите, что бы я ни делал.
Так он ответил бы, если бы умел. Чувство беспомощности перед огромной, безграничной властью взрослых навалилось на него…
А взрослые очень ленивые: как попросишь их почитать или рассказать сказку, так они отговариваются, что заняты. Тетя Паша стряпает; руки у нее, правда, заняты, но рот-то свободен: могла бы рассказать сказку. Или мама: когда она в школе, или пеленает Леню, или проверяет тетрадки, это одно; но когда она стоит перед зеркалом и укладывает косы то так, то так, и при этом улыбается, — чем же она занята?