«Он не делал громадных дел, не строил из развалин колоссальные пирамиды: в дни, когда любовь была поругана и разбита, он только подошёл к девушке и взял её за руку и сказал: не бойся, идём со мною, ты победишь. И он падал сам, так как был человек; но цветы его сердца были непорочны; и умел он молиться своей белой мечте, и поставить знак равенства между девушкой и женщиной, и умел поверить и эту веру сообщить другим. Он рассказывал нам лишь о бессмертии сердца и о преображении любви. Из лепестков...
Да, довольно воспринял я всего этого с пожелтевших страниц дневника, слишком достаточно, чтобы запереться от вас, люди, от вашей лживой буффонады на замки. Я не рожден министром или лакеем, я не могу пресмыкаться, не могу жить подле вас. Я ухожу прочь от ваших огней, таящих болото. Я хочу думать над жизнью, над тем, что мне представляется в ней важным, — не вам: ведь думаю я свое особое, чем, конечно, не могу вам угодить.
Право же, мне бывает порою занятно и весело смотреть на тот простодушно-влюбленный цинизм, с которым люди носят на земле свои сюртуки и юбки. Они делают при этом вид, будто в самом деле заняты устроением мира, — и с этой целью возводят одним дома в сорок этажей и особняки в пятьдесят комнат, предоставляя другим подвалы и мансарды; строят одним театры и рестораны, — а другим — церкви и тюрьмы, — со всеми их небесными прерогативами. Это очень хитро рисуется, что богач сидит в аду в лапах дьявола, а бедняк веселится с блаженными угодниками над его головой: но когда надо защищать сейфы, они ловко посылают этих бедняков на поля Манчжурии, увеселяя их сердца медной музыкой, а ноги картонными сапогами; а затем на удобренных „фосфатом" полях разводят горчицу, хлопок, шелковичных червей и чуму, называются полководцами, министрами и героями, при чем охотно превозносят памятниками наиболее совершенные типы убийц; катаются под музыку с женами и любовницами по океанам, „электрофицируют" „преступников", утешают вдовиц пенсиями и блаженством и крошат человеческое мясо за десятки верст самыми усовершенствованными орудиями, изучив до чорта все тонкости химии и электричества, — в то время как самые „простые" слова, лежащие в основе жизни, так и остаются на своих вековечных шестках.Да, пока что, вся эта „культура", люди, служит только к порабощению одного человека другим; и эти гордые „эйфели", дредноуты, города пороха и смертей, и зажигающиеся по ночам „электрические солнца" разве уменьшили хотя бы, например, торг женским телом? „C каждым днем, говорит один „странный" писатель, — люди обогащаются все новыми, более совершенными орудиями, но цели, которым эти орудия должны служить, становятся все ничтожнее и в конце концов служат только „биржевой плутне".
Я не хочу ездить на аэроплане, пока я не узнал только того, что есть любовь на земле; не хочу изучать чудеса икс-лучей, пока не понял, как и зачем после нас будут жить следующие; зачем они вообще являются в мир, и как надо жить в этом полном слепых противоречий мире. Не придумав ничего для предотвращения убийств и с каждым годом увеличивая кредиты бойни, вы до тонкости изучили пищеварительный канал жужелицы, жабры речного рака и образование почек у полипов. Нет, сидите себе пожалуйста над гиперметаморфозами жуков и червей, — мне с вами не по пути, великолепные ученые, изучившие на пять желудок рака и благополучно умирающие от рака в желудке. Я буду думать над своим, вы — над своим, — вам я кажусь чудаком и профаном, — вы же представляетесь мне заслуживающими всякого почтения,— но я затворился от вас на замки, я заперся с своей дочерью в малом уголке каменного дома и, пока что, вашей „культурой" не восхищен.
Пусть ваши дворцы, суды, канцелярии, присутственные места и богадельни для губернаторов вызывают в иных людях чувства величайшего уважения, но мне каждый велосипед, хорошо сшитый фрак, выставленные на соблазн женщинам духи и конфекционы, эти бесчисленные шляпки и тряпки, эти изумительные колье и кружева, над которыми месяцами слепли глаза изгоев,— омерзительны мне, как вредно — ненужное, отвлекающее людей от задач истинной культуры.
Я не хочу изучать половой диморфизм червя, пока вы не скажете мне, что такое любовь людей и их брак и дети, и что и как надо мне говорить дочери, когда в ней станет пробуждаться половая зрелость; да и что вообще есть эта „половая зрелость", если мы и со всей своей тысячелетней зрелостью ещё не уразумели любви, — вы, летающие на дирижаблях?Вы, даже это единое, воспарившее над землею, немедленно приспособившие к основным целям вашей „культуры" — к уничтожению „ближних".Но обещав рассказывать без восклицательных знаков, я забросал эти первые страницы вопросами. Нет, буду благонравным, спокойным, „культурным", начну рассказывать по примерному порядку... как повествуют уже тысячи лет.
Мягкое успокоение падает на сердце, чувствуешь, что оставил позади всё,— всех людей, оторвался от кипучего суетливого берега и одиноко-свободно несёшься под небом по воде. Как понимаю я Мопассана!Здесь не море, не океан, не собственная яхта, здесь много посторонних людей, но хоть в приближении — то же. Вот я слышу свист птицы. Загадочно тревожит молчание ночи её унылый крик. Странно, она не спит почему-то этой ночью, она гонится за пароходом, приближается, пролетает где-то невысоко, и вот — уже улетела. Да, я так же, как Мопассан, испытываю ужас людности. До острой боли я чувствую всё однообразие лиц и слов, и меня так же уничтожает бледность человеческих существ.И так же испытал я на себе во всей её плоскости современную душу; мне так же трудно было оставаться равнодушным и не плакать от боли, отвращения и стыда, когда я слышал, как и о чём говорит нынешний сытый человек, этот всё ещё недоразвившийся зачаток человека, уродливый зародыш в спиртовой банке, который сам себя положил в спирт и очень доволен своим положением. Он непоколебимо убеждён, что введён в эту маленькую банку „пить, есть, плодить детей, сочинять шансонетки и изредка, для препровождения времени, убивать друг друга". Нет, дальше от них; быть может, ещё не скоро загонит меня судьба в мою душную клетку; я так счастлив в своём одиночестве, что не желал бы и думать о свидании с людьми.
Я введу в ваш остывший мир новую девушку — кротость чистоты. Как некогда обратила умиравший мир к солнцу Дева, так и теперь девушка пройдет по миру, сияя чистотой и призывая к ней. Девушка эта будет как дитя. Не будет знать и любви — этой любви, — поскольку она построена на рабстве и лжи.И пусть сейчас моя мысль о воплощении на земле чистоты любви кажется вам неважной и наивной,— вам, которым представляется важным проезжать сотни вёрст в час на моторе и которым кажется совсем малым, что в мире нет ни любви, ни мечты, что гибнет в нём когда-то исполнявшая его радость, что люди стали бескрасочны и живут во славу желудка; вам важно, что такая-то пушка убивает сотни людей за десятки вёрст и что такой-то газ в соединении с таким-то может в честь „культуры" и „цивилизации" ослепить тысячи.Но вот явится в мир моя Мечта, и многие будут искать её, потому что она прекрасна, как ничто иное в мире, а она не подойдет к мужчине, пока он не сделается чистым, — и пока этого нет, — останется в мире одиноко-прекрасной, как бывает иногда в тёмном небе одиноко-крупная звезда, пока не встретит другой звезды — ответной и себе равной.
Да, я верю, что где-то в другом уголке земли, появится такой же безумный, на ваш взгляд, человек и воспитает чистоту Мечты своей в образе юноши.И он так же войдет в мир озарением, как и моя Тася, — и тогда на изумленной земле вновь появятся двое первых, которые когда-то были — мир.„Только” вот этим я занят, почтенные люди.
Да вот, я думал: нет и не бывает теперь той безмерной самоотверженной женской любви, которая была когда-то, а теперь кажется сказочной. Я думал: наш век всё опошляет, уравновешивает, уже нет теперь среди женщин и мужчин прежней неизбываемой, опаляющей любви, — всё подчиненно законам приличия, всё взвешено, размерено, — что можно и чего нельзя. А вот я увидел эту любовь,— её бессмертную трагедию; несколько лет Ани жила тут же, около, — не смея сказать о себе.
Вот и разбита бессмертная мечта моя. Росла она над землёю, и кто мог быть достойным, чтобы принять на руки эту святую невинность. Что же даёт жизнь? Грубое об'ятие, грубый смех и боль... вот что дано было этой девичьей непорочности, вот что, — слышишь ли ты это, жизнь безумная?Я бросаю тебе проклятие к твоему сердцу, земля. Вот чем ты встречаешь белых ангелов, слетающих с неба; да, вот почему на поверхности твоей они переводятся, и всё святое и белое улетает от нас.Я кричу всё это потрясающим криком, но наружно я нем. — Да, подожди, я ещё буду говорить об этом. Я покажу эту кровь всему миру. Я скажу: да, вот что делается с белыми цветами земли: вот кто подходит к ним и рвёт цветы волшебного сада. Грязные разбойники, пошлые хулиганы нацепляют на себя флердоранжи, изображают лебедей, оперных Ромео и Вертеров, клянутся в вечной любви, отложив на месяц десяток временных, да еще наделяют порою своих „возлюбленных" болезнями св. Афродиты... Нет, не называйте это любовью и не зовите себе на помощь разряженных попов: не венцы вам, а шутовские колпаки, жалкие фигуранты. Не лгите, не делайте парадов; уж лучше живите без идеалов, как звери, — снимите свои фраки и ходите босиком.
Люди делают вид, как будто в самом деле заняты устроением мира, и с этой целью возводят каменные дома в сорок этажей, строят церкви, театры, богадельни, правда, — не забывая в то же время и тюрем; катаются на лодочках по океанам, называются полководцами, разводят горчицу, шелковичных червей и чуму, обезглавливают «преступников», кувыркаются с аэропланов, крошат за десятки верст друг друга самыми усовершенствованными машинами и знают до черта какие тонкости насчёт пара и электричества, в то время как самые «простые» слова, лежащие, однако, в основе нашей жизни, так и остаются на своих вековечных шестках.