Вашему вниманию представлена запретная любовь русского парня и армянской девушки. Жесткая, кровожадная версия Ромео и Джульетты… У них всегда было только «вчера». То самое вчера, где они должны были не любить, а ненавидеть друг друга только за то, что говорят на разных языках. Её семья никогда бы не позволила ей быть с этим грязным мальчишкой, а его друзья и родные презирали бы его даже за мысли о дочери проклятого соседа.
Внимание! 18+ Содержит нецензурную брань.
"Я давно тебя простила, Артем. Это ты… ты себя прости и отпусти нас. Не держи нас во вчера. Я "завтра" хочу. С тобой. Понимаешь? Завтра, послезавтра и навсегда. "Никогда" у нас уже было… я "навсегда" хочу. Обещаешь мне "навсегда"?
— Обещаю. Только навсегда и никак иначе".
"— Разве можно любить вот так, Тем?
— Как, Мышка?
— Как я тебя. Так, что больно дышать, больно говорить… Разве так можно любить?
— Нельзя… нельзя, Нари… это аномалия. Это неизлечимая аномалия.
— Мы вылечимся от нее, как думаешь?
— Мы даже пробовать не будем, маленькая.
— Никогда?
— Никогда".
я снова погружалась в реальность, которой на самом деле не существовало, для меня эта реальность казалась самой живой, самой настоящей.
Я не осознавал, до какой степени повернут на ней, пока не понял, что наматываю веревку на ладонь, глядя в никуда и думая о том, что Нари может отказать… В тот момент меня передернуло от этого понимания и так же осознания, что именно так и будет. А потом пулю в рот, и все. И спектакль окончен. Ромео и Джульетта в самой паршивой современной интерпретации
Я буду любить тебя за всех, мышка. Моей любви так много, что я тебя в ней утоплю. Ты умеешь плавать?
я шел по второму кругу своего персонального Ада все той же дорогой. Повторяя точь-в-точь себя самого… жалкого слабака, поверившего, что армянская девочка бросит свою семью ради русского парня и сбежит с ним, закрыв глаза на свою многочисленную родню и на их проклятия.
Так устроены люди — их личность сшита из прошлых ошибок, шрамов, ударов мордой об асфальт, из вонючих луж дерьма, в которые их окунала жизнь, с легкими проблесками мимолетного счастья. Пережитый опыт никуда не девается, он и определяет, кем ты станешь дальше. Он и есть твой кладезь знаний, ты их черпаешь именно оттуд
Я тогда Нари прождал до утра — не пришла она. Уже и мой поезд ушел, и родители в Москву уехали, а я сидел на лавке под дождем и трясся там от холода. С места сдвинуться не мог. Наверное, так расстаются с чем-то хорошим внутри. Прощаются долго. Выдирают из себя с мясом. При этом не делая ни одного движения.
Мертвыми сердцами любить невозможно
Если бы он знал, что все всегда зависело только от него… Если бы мог заглянуть в мою душу, то ужаснулся бы тому, сколько раз его имя нацарапано на ней. Если бы мог видеть, как я выводила каждую букву его имени теми ржавыми гвоздями обиды и непонимания, почему оставил меня.
Помнила. Конечно, я помнила. Я не забыла ни мгновения, проведенного с тобой. Сколько ни старалась. Как ни ненавидела себя за эту слабость, за слезы по ночам и сны… сны, в которых нам все же это удалось. Улететь вдвоем. И за горькие пробуждения по утрам, когда приходило осознание, что счастье приснилось. Что ты приснился.
Боже, я не могла слышать его признания. Каждый раз мне казалось, будто он не в любви признается, а окунает меня прямо лицом в грязь. И я каждый раз вытирала комья этой грязи ладонями, чувствуя к нему поначалу жалость и чувство вину, а потом и ненависть за это.
Не бывает любви без ревности. Я знала это по себе.
Я понимала, что поступаю низко по отношению не только к родителям, но и к жениху. Но и не могла поступить по-другому. Стоило только запиликать телефону, как мое сердце учащенно билось и подскакивало в предвкушении
Позже я успокоился. Тюрьма многому учит. Думать заставляет, ценности пересматривать. Жизнь по крупицам разбирать и складывать в аккуратные горки из пепла...
Есть очень известное выражение "никогда не говори "никогда". К сожалению, всю трагедию этой емкой фразы понимаешь, только когда твое "никогда" обрушивается на тебя...
Я никогда не думала, что можно любить и ненавидеть одновременно. Не думала, что можно желать увидеть человека, хотя бы раз, хотя бы издали… и до одури желать забыть его навсегда. Но он научил меня.
...Он, как всегда прав. Не было у нас с ним никакого завтра. Все осталось в том нашем с ним вчера. И мне страшно даже оглянуться в него. Там, сзади, затаилась самая настоящая тьма с редкими всполохами света. Но ведь это он…
Когда я была маленькой, отец всегда говорил, что к таким людям нужно относиться с небольшой снисходительностью, но не позволять им садиться на шею.
Запомни, дочка, петух потому и кричит громко, что ему никогда не взлететь так высоко, как взмывает орел"...
Как же хочется иногда душу продать за ложь. Только бы эта ложь осталась с нами и не смела разбить вдребезги те иллюзии, которые мы сами себе нарисовали...
У моего счастья полупьяный взгляд и растрепанные волосы, в которые он то зарывался пальцами, то наматывал их на ладонь, доводя до исступления чувствовать его везде на себе...
...Если кусочек подобран неправильно, то он не встанет на чужое место, как бы усердно ты его не втискивал туда. Он был моей частью. Той самой единственно правильной. Только сейчас себя целой наконец-то почувствовала. Впервые за столько лет...
Я пытался ее забыть, но прошлое, оно, как гребаный магнит, всегда назад тащит...
Я позволяла ему слишком многое… точнее, себе. Позволяла то, за что меня проклял бы отец. И я знала, что он сделает это, узнав, что единственная дочь "спуталась" с русским. Именно "спуталась", "связалась", "опустилась"…
У нас нельзя любить вот так, тайком: на заднем сидении тонированной машины и на самом отшибе города. Только открыто, только с разрешения и благословения родителей и ограничиваясь невинными поцелуями в губы. Девушка, лишившаяся девственности до свадьбы, становилась в глазах общества шлюхой. И пусть кто угодно утверждает, что в двадцать первом веке все изменилось, что сейчас никто не убьет гулящую дочь… но разве убить человека можно только физически? Разве мало всеобщего презрения и загубленной репутации?
У русских говорят "береги честь смолоду". У нас же принято беречь ее до самой смерти. И стоит девушке только оступиться хотя бы раз. Даже будучи совсем еще ребенком…
— И что, дядь Карен, отпустить его предлагаешь?
— Ни в коем случае, — Карен замахал ладонями, — просто убейте и выкиньте труп куда подальше. Тихой сапой вы будете убирать по одной твари из города, а объявив во всеуслышание войну, вы приумножите их количество и устроите здесь настоящий Ад. Будьте умнее. Самые лучшие войны — те, которые ведутся исподтишка. В случае большой опасности всегда есть шанс спасти и жизнь, и репутацию, и свободу...
— Да что за хрень? И нам, как трусам, теперь прятаться от них, так?
— Ты, Олег, всегда воспитанным парнем был, никогда при мне не матерился… Не как трусам, но действовать так же, как и они, не раскрываясь. У тебя сестра же родила недавно. На днях ведь у нас дома бокал за здоровье племяшки твоей поднимали. Наверняка, она часто гуляет с ребенком во дворе. А ты гласности хочешь, не боишься свободно сказать, что это ты последнее время свиней этих режешь, как на убой? Смелость, сынок, не путай с глупостью. Смелым можно быть, когда только за свою жизнь отвечаешь. Вы все еще дети, понимаю. Вам воевать открыто охота. Показать, что не боитесь. Поставить тварей на место и доказать, кто в городе хозяин. Только амбиции эти не стоят тех жертв, которые будут...