Иванов закрыл глаза, не
желая видеть и чувствовать
боли упавших обессилевших
детей, и сам почувствовал, как
жарко у него стало в груди,
будто сердце, заключенное и
томившееся в нем, билось долго
и напрасно всю его жизнь и
лишь теперь оно пробилось на
свободу, заполнив все его
существо теплом и содроганием.
Он узнал вдруг все, что знал
прежде, гораздо точнее и
действительней. Прежде он
чувствовал другую жизнь через
преграду самолюбия и
собственного интереса, а теперь
внезапно коснулся ее
обнажившимся сердцем.