Мои цитаты из книг
Зато никакого не нужно было мастрества на построение такой уключины: обстругать сучок. Но мне это и в голову не пришло. Наше поколение словно без пальцев выросло: когда отрывалась пуговица, мы скорбно опускали головы и мечтали о семейной жизни, о жене, изумительном существе, которое не боится никаких подвигов, знает, где купить иголку и где нитки, и как за это все взяться.
«Пятеро» – одна из лучших русскоязычных книг 1930-х гг. – описывает историю еврейской семьи в Одессе накануне событий 1905 года.
Роман и рассказы, вошедшие в аудиокнигу, объединяет окутанная ностальгической дымкой любовь автора к родному городу, привязанность к воспоминаниям детства, тоска по безвозвратно ушедшей юности…
- Есть, - сказал Игнац Альбертович, - люди, которые любят суп с лапшою, а есть и такие, что любят его с клецками. Это не просто, это два характера. Лапша - дело скользкое: если повезет, наберешь целую копну; но есть риск, что все соскользнет. А с клецками никакого беспокойства: больше одной не выловишь, зато с мясом, и уж наверняка.
«Пятеро» – одна из лучших русскоязычных книг 1930-х гг. – описывает историю еврейской семьи в Одессе накануне событий 1905 года.
Роман и рассказы, вошедшие в аудиокнигу, объединяет окутанная ностальгической дымкой любовь автора к родному городу, привязанность к воспоминаниям детства, тоска по безвозвратно ушедшей юности…
...наезжали из местечек близких и далеких, даже с Литвы ("выходцы из Пинского болота", говорила Маруся), днем читали Тургенева и Туган-Барановского в городской библиотеке, а по вечерам разносили по городу - одни революцию, другие сионизм.
«Пятеро» – одна из лучших русскоязычных книг 1930-х гг. – описывает историю еврейской семьи в Одессе накануне событий 1905 года.
Роман и рассказы, вошедшие в аудиокнигу, объединяет окутанная ностальгической дымкой любовь автора к родному городу, привязанность к воспоминаниям детства, тоска по безвозвратно ушедшей юности…
Мы, сидя в России, считали, что у нас "весна", у нас "кипит": но отсюда Россия накануне 1905-го года казалась мелкой заводью, даже не тихим омутом - против той бурлящей словокачки, где не было нужды в намеках, где все можно сказать крайними словами и напечатать всеми буквами - и ничего нельзя сделать непосредственно. За тот осенний месяц в Берне я впервые понял ядовитое проклятье эмигранщины, впервые оценил старые сравнения: колесо, с огромной силой крутящееся среди пустого пространства, именно потому с огромной силой, что привода нет и нечего ему вертеть; "и сок души сгорает в этой муке, как молоко у матери в разлуке с ее грудным малюткой". Но сгоревший сок души не рассасывается, а скопляется и твердеет и прожигает сознание навсегда; и если так судьбе угодно, чтобы скопом вдруг изгнанники вернулись на родину и стали ее владыками, извратят они все пути и все меры.
«Пятеро» – одна из лучших русскоязычных книг 1930-х гг. – описывает историю еврейской семьи в Одессе накануне событий 1905 года.
Роман и рассказы, вошедшие в аудиокнигу, объединяет окутанная ностальгической дымкой любовь автора к родному городу, привязанность к воспоминаниям детства, тоска по безвозвратно ушедшей юности…
Последний человек, которого люди слушают, это мать; или отец, все равно. В каждом поколении повторяется трагедия отцов и детей, и всегда одна и та же: именно то, что проповедуют родители, в один прекрасный день оказывается детям осточертело, заодно и родители осточертели.
«Пятеро» – одна из лучших русскоязычных книг 1930-х гг. – описывает историю еврейской семьи в Одессе накануне событий 1905 года.
Роман и рассказы, вошедшие в аудиокнигу, объединяет окутанная ностальгической дымкой любовь автора к родному городу, привязанность к воспоминаниям детства, тоска по безвозвратно ушедшей юности…
В жизни я, ни до того, ни после, не видал такого гостеприимного дома. Это было не русское гостеприимство, активно-радушное, милости просим. Тут скорее приходилось припомнить слово из обряда еврейской Пасхи: "всякий, кому угодно, да придет и ест". После я узнал, что Игнац Альбертович выражал эту же мысль формулой на языке своего житомирского детства, и это была одна из его любимых поговорок: а гаст? мит-н коп ин ванд!", т.е. открой ему, гостю, двери на звонок, скажи: вот стулья, а вот чай и сдобные булочки: и больше ничего, не потчуй его, не заботься о нем, пусть делает, что угодно - "хоть головой об стену". Должен признаться, что это и в самом деле помогало гостям сразу чувствовать себя, как дома.
«Пятеро» – одна из лучших русскоязычных книг 1930-х гг. – описывает историю еврейской семьи в Одессе накануне событий 1905 года.
Роман и рассказы, вошедшие в аудиокнигу, объединяет окутанная ностальгической дымкой любовь автора к родному городу, привязанность к воспоминаниям детства, тоска по безвозвратно ушедшей юности…
В результате был на нем отчасти тот неопределимый отпечаток, который мы передаем смешным словом "интеллигент"; слово столь же зыбкого содержания, как у англичан "джентльмен". У подлинного джентльмена могут быть невыносимо скверные манеры, как и настоящий интеллигент может спокойно даже зевнув, обнаружить незнание Мопассана или Гегеля: дело тут не в реальных признаках, а в какой-то внутренней пропудренности культурой вообще.
«Пятеро» – одна из лучших русскоязычных книг 1930-х гг. – описывает историю еврейской семьи в Одессе накануне событий 1905 года.
Роман и рассказы, вошедшие в аудиокнигу, объединяет окутанная ностальгической дымкой любовь автора к родному городу, привязанность к воспоминаниям детства, тоска по безвозвратно ушедшей юности…
...эта гласит "а почему нельзя?". Уверяю вас, что никакая мощность агитации не сравнится, по разъедающему своему действию с этим вопросом. Нравственное равновесие человека искони держится именно только на том, что есть аксиомы: есть запертые двери с надписью "нельзя". Просто "нельзя", без объяснений, аксиомы держатся прочно, и двери заперты, и половицы не проваливаются, и обращение планет вокруг солнца совершается по заведенному порядку. Но поставьте только раз этот овпрос: а почему "нельзя"? - и аксиомы рухнут.
«Пятеро» – одна из лучших русскоязычных книг 1930-х гг. – описывает историю еврейской семьи в Одессе накануне событий 1905 года.
Роман и рассказы, вошедшие в аудиокнигу, объединяет окутанная ностальгической дымкой любовь автора к родному городу, привязанность к воспоминаниям детства, тоска по безвозвратно ушедшей юности…
Странно: простая миловидность сразу бросается в глаза, но настоящую большую красоту надо "открыть"
«Пятеро» – одна из лучших русскоязычных книг 1930-х гг. – описывает историю еврейской семьи в Одессе накануне событий 1905 года.
Роман и рассказы, вошедшие в аудиокнигу, объединяет окутанная ностальгической дымкой любовь автора к родному городу, привязанность к воспоминаниям детства, тоска по безвозвратно ушедшей юности…
Дураки, например, бывают летние и зимние. Ты сидишь у себя в домике зимою, а на улице вьюга, все трещит и хлопает: кажется тебе, что кто-то стучит в дверь, но ты не уверен - может быть, просто ветер. Наконец, ты откликаешься: войдите. Кто-то вваливается в сени, весь закутанный, не разберешь - мужчина или женщина; фигура долго возится, развязывает башлык, выпутывается из валенок - и только тогда, в конце концов, ты узнаешь: перед тобой дурак. Это - зимний. Летний дурак зато впорхнет к тебе налегке, и ты сразу видишь, кто он такой. - Затем возможна и классификация по другому признаку: бывает дурак пассивный и активный; первый сидит себе в углу и не суется не в свои темы, и это часто даже тип очень уютный для сожительства, а также иногда удачливый в смысле карьеры; зато второй удручающе неудобен. Нужен еще третий какой-то метод классификации, скажем - по обуви: одна категория рождается со свинцовыми подошвами на ногах, никакими силами с места не сдвинешь; а другая, напротив, в сандалиях с крылышками, на манер Меркурия.
«Пятеро» – одна из лучших русскоязычных книг 1930-х гг. – описывает историю еврейской семьи в Одессе накануне событий 1905 года.
Роман и рассказы, вошедшие в аудиокнигу, объединяет окутанная ностальгической дымкой любовь автора к родному городу, привязанность к воспоминаниям детства, тоска по безвозвратно ушедшей юности…