Люди выдрессировали собаку, приспособили, некоторым образом, лошадь, приручили кошку, а что это за существа такие этого мы даже знать не хотим
Для большинства в любви, в обладании женщиной, понимаете, в окончательном обладании, − таится что-то грубо-животное, что-то эгоистичное, только для себя, что-то сокровенно-низменное, блудливое и постыдное − черт! − я не умею этого выразить. И оттого-то у большинства вслед за обладанием идет холодность, отвращение, вражда. Оттого-то люди и отвели для любви ночь, так же как для воровства и для убийства...
Да разве он себя убивает - жалкий движущийся комочек, который называетя человеком? Он убивает солнце, жаркое, милое солнце, светлое небо, природу, - всю многообразную красоту жизни, убивает величайшее наслаждение и гордость - человеческую мысль! Он убивает то, что уж никогда, никогда не возвратится.
Смело ныряйте в жизнь, она вас не обманет. Она похожа на огромное здание с тысячами комнат, в которых свет, пение, чудные картины, умные, изящные люди, смех, танцы, любовь – все, что есть великого и грозного в искусстве. А вы в этом дворце до сих пор видели один только темный, тесный чуланчик, весь в copy и в паутине, – и вы боитесь выйти из него.
Что умереть? Это чепуха - умереть... Душа болит у меня...
"Понимаете ли вы, сколько разнообразного счастия и очаровательных мучений заключается в нераздельной, безнадежной любви? Когда я был помоложе, во мне жила одна греза: влюбиться в недосягаемую, необыкновенную женщину, такую, знаете ли, с которой у меня никогда и ничего не может быть общего. Влюбиться и всю жизнь, все мысли посвятить ей"
Она разлюбила меня за то, что я пью... впрочем, я не знаю, может быть, я пью оттого, что она меня разлюбила.
— Мой отец любил говорить, что не мешает вовремя понять, в какую историю ты вляпался, — устало произнес Дойл.
Существо абсолютно беспомощное, с красным сморщенным личиком, писает на руки и пищит как котенок
Что важнее: достижения человеческого разума или деяния человеческих рук? Елизаветинская эпоха подарила нам поэзию, которой мы наслаждаемся по сей день, ибо язык ее понятен нам. Египтяне возвели гигантские пирамиды, но их смысл для нас — тайна. Вполне возможно, что их достижения неповторимы. И в этом-то, быть может, весь секрет…
— Но какой из двух этих фактов важнее? Будут ли о нашей эпохе судить по возведенным нами монументам, мостам и железнодорожным вокзалам или предпочтение отдадут свершениям науки и искусства? — спросил Дойл.
— Мне кажется бесспорным, что благодаря исследованиям в области медицины мы научились продлевать человеческую жизнь...