Может быть, сейчас мне удалось открыть какой-то секрет жизнестойкости? — спросил себя Дойл. — Да, наверное. И этот секрет заключается в том, как следует реагировать на обстоятельства. Наши реакции зависят от нашего самообладания, которое контролируется нашим сознанием. Боже, до чего просто! Контроль и самообладание!»
Я тыщу раз спрашивал себя: Ларри, и как это тебя с Барри угораздило ступить на эту преступную дорожку? Поразмыслив хорошенько, сэр, я решил, что во всем виноваты витрины.
— Витрины?
— А то как же, сэр. Раньше, бывало, идешь мимо какого магазина и не видишь, чего там продают, пока внутрь не заглянешь. А теперь-то, если какой приличный магазин, так выкладывает все самое лучшее на витрину, и гляди на это. Людей дразнить только, а то что же: смотришь на эти штучки, а заиметь не можешь. Вот мы с Барри на эти витрины пялились, пялились, пока терпеть не стало сил. Когда нам десять исполнилось, мы и размечтались, как бы это залезть в какой магазинчик. И залезли.
— И сколько же человек на него работает? — Больше, чем несколько, всегда немного, но как раз столько, сколько надо. Это как посмотреть.
Теперь я и пьесы хожу смотреть, и сижу в партере, как приличный господин. Музыку слушаю и газетки почитываю. И приличную литературу, сэр. Этот, как его, француз-то, Бальзак. Очень к нему расположен. Он про жизнь как надо пишет. Про простой люд и все такое. Это мне нравится. — Мне Бальзак тоже нравится.
— Ничего случайного не бывает, запомните это, Дойл.
Непрочен трон сидящего на нём…
— Но вы говорили, что эти люди и без того фантастически богаты, — удивился Дойл. — Запомните одно непреложное правило, Дойл. Его придерживаются все богачи: трогать основной капитал нельзя ни при каких обстоятельствах. — Аминь, — буркнул Ларри, вспомнив, очевидно, свою былую жизнь.
— Как вам хорошо известно, джентльмены, театральный мир невероятно тесен. Достаточно бросить в это болото камень, как рябь от него тут же становится заметной. А в Лондоне каждый день происходит что-нибудь сенсационное, и новости мгновенно перемалываются городскими сплетницами.
«Красота — это обещание счастья», — вспомнил Дойл строчку из какого-то романа
— Его высочество может осчастливить кого угодно, — с грациозным поклоном добавила Эйлин. — Я знаю, что по меньшей мере один из его даров, полученный им по наследству от отца, передается от одной женщины к другой по всей Англии