- А здорово будет! - отозвалась Таппенс. - Чем только ни объявляли брак - и тихой гаванью, и надёжным приютом, и пределом счастья. и тяжкими цепями... и всего не перечислить. А знаешь, что такое брак, по-моему? - Ну? - Приключение. - И чертовски увлекательное, - добавил Томми.
Я часто замечала, что совпадения, стоит им только начаться, следуют одно за другим, тут действует, вероятно, какой-то еще не открытый закон природы.
Как ни парадоксально, совершить революцию без честных людей невозможно. Народ сразу чует мошенников. – Он помолчал, а затем с явным удовольствием повторил: – В каждой революции участвовали честные люди. Впоследствии от них быстро избавлялись. – В его голосе прозвучала зловещая нота.
– Иногда скандальная известность – лучший способ усыпить подозрения.
Посвящается всем ведущим монотонную жизнь с пожеланиями хоть опосредованно испытать удовольствия и опасности приключения.
Молодость – недостаток, от которого избавляются, увы, слишком быстро.
"За пределами Города..." Значит, мне предстоит выйти за его стены,
значит, мне как ученику гильдии станут доступны места, доселе запретные
для меня и поныне запретные для большинства жителей Города. Ясли полнились
слухами о том, что же находится за пределами Города, и мне самому
доводилось строить на этот счет самые невероятные домыслы. Рассудок
подсказывал мне, что явь не угонится за нашими фантазиями, и все равно
передо мной раскрывались перспективы ослепительные и страшные. Неспроста
гильдиеры набросили на них плотные покровы тайны: вероятно, за стенами
Города скрывается что-то столь ужасное, что за разглашение природы этого
ужаса возможна лишь одна достойная кара - смертная казнь...
Ветер принес облака, и они стелились в нескольких дюймах над почвой
плотной белой пеленой. Они клубились вокруг Гельварда, обтекая его тело.
Рот оставался ниже облаков, глаза видели их сверху.
Гельвард смотрел поверх облачной пелены. Сквозь жидкую, разреженную
атмосферу взгляд проникал далеко-далеко на север.
Гельвард очутился на краю бытия; вся громада мира лежала перед ним,
как на ладони.
Он мог бы сейчас объять взглядом весь мир.
К северу от Гельварда земля была плоской, ровной, словно крышка от
стола. Но впереди вдалеке она вздымалась вверх, симметрично изгибаясь с
обеих сторон и взрезая горизонт исполинским шпилем. Шпиль тянулся в небо,
все сужаясь, становясь все изящнее и острее, и невозможно было определить,
есть ли у этого острия конец.
Шпиль переливался яркими красками. У основания - обширные коричневые
и желтые мазки, переслоенные зеленью. А дальше на север - синева, чистая
глубокая синева, от которой становилось больно глазам. И поверх всего
этого - облака, тонкие белесые завитки и хлопья, а то и плотные скопления
ослепительной белизны.
Солнце садилось. Наливаясь пурпуром, уходило на северо-восток за
немыслимый вогнутый горизонт.
Солнце выглядело все так же. Широкий плоский диск, сплющенный по
экватору, а к полюсам, вверх и вниз, выгнутый длинными заостренными
копьями.
С того дня, как Гельвард впервые вышел из Города, он видел солнце так
часто, что облик светила уже не вызывал у него вопросов. Но теперь он
понял: его собственный мир, его планета имеет точно такую же форму.
— Там слишком уютно, — заявил он. — Половина народу в Городе и знать не знает, что творится снаружи, и не думаю, чтобы им очень-то хотелось об этом узнать. — А зачем им знать? В конце концов, если у нас все идет гладко, это просто не их забота.
Было ли в истории хоть одно цивилизованное общество, на время выменивавшее себе женщин ради единственной незамысловатой цели - осчастливить его одним ребенком?