Но второй город уже накатывал на них из тумана. Больше первого, на широченных бочкообразных колесах. На Челюстях какой-то шутник нарисовал зубастую улыбку и написал: «Люблю повеселиться, особенно пожрать».
Как я могу помнить имя ребенка? Фотографию она показывала мне пятнадцать или шестнадцать лет тому назад, а я никогда не любил детей. Несносные существа, писаются, кричат, не питают никакого уважения к керамике.
- Ты не герой, а я не красавица, и вряд ли мы будем жить долго и счастливо, - сказала она. - Но мы живы, и мы вместе, и все у нас будет хорошо.
Он был почему-то голый до пояса, а тело и руки покрыты синяками и ссадинами. Его туника лежала рядом, в грязи, но рубашки он не нашел, пока не подполз к девушке и не увидел, что та деловито рвет ее на полосы и бинтует ими раненую ногу.
— Эй! Это же одна из моих лучших рубашек!
— И что с того? — Она не оторвалась от своего занятия. — Это одна из моих лучших ног.
Может, вот так люди и влюбляются? Не как в сказках, когда сразу понимаешь, что произошло нечто удивительное, а потихоньку, маленькими шажками - и вдруг однажды просыпаешься утром, и оказывается, что ты по уши влюблена, в кого совсем не ожидала...
Иногда требуется время, чтобы справиться с тем, что случилось.
Когда я любила, все имело другой цвет, другой запах. Сейчас я не могу найти себя в этом черно-белом мире. Словно две половинки моего мозга не совмещались друг с другом. Одна копила обвинения, указывала на ошибки, его и мои, обрекая нас на вечную разлуку, а вторая продолжала жить прошлым, тем прекрасным, что было между нами.
нет ничего хуже компромисса в чувствах, потому что это предвещает их крах. Все имеет свою цену, но существует грань, за которую нельзя переходить.
Я сказала ей, что очень хотела бы воспринимать жизнь так, как она: легко, на многое глядя сквозь пальцы. Она ответила, что жизнь не стоит того, чтобы к ней относиться серьезно. Меня это немного удивило, ведь наша жизнь – это мы сами. Аля помотала головой:
– Нет, жизнь – это факты, то есть только то, что происходит с нами. И запомни, что не факты нас губят, а то значение, какое мы им придаем. Если бы я этого не знала, меня бы уже давно не было.
Я чувствовала, что она хочет донести до меня что-то очень важное, но что – до меня не доходило. Потом дома я еще поразмышляла над этим и в конце концов решила поговорить с папой.
– Знаешь, моя подруга утверждает, что не факты нас губят, а то значение, которое мы им приписываем. Как ты это понимаешь?
– Во-первых, эта мысль еще до твоей подруги кому-то уже пришла в голову, она всего лишь процитировала ее, – ответил он. – А во-вторых, я понимаю это так, как сказано. Например, ты запачкала новое платье и будешь
либо переживать по этому поводу, либо подумаешь: отдам платье в химчистку, и пятно исчезнет.
– А если не исчезнет? – спросила я.
– Если не исчезнет, у тебя снова будут два выхода: либо сочтешь это мелочью, не стоящей внимания, либо это будет тебя мучить и надолго испортит настроение.
Иудейское царство погибло, но не царство объединяет нас. Создавались и другие царства, они рушились, возникнут новые, которые тоже рухнут. Царство - это не самое важное. Не народ и не государство создают общность. Смысл нашей общности - не царство, смысл нашей общности - закон. Пока существуют законы и учение, наша связь нерушима, она крепче, чем если бы шла от государства.