«Вам знакомо огорчение, когда на развилке нельзя пойти сразу в обоих направлениях?»
«Музыка может взорваться, только если ещё не написана».
«Книги на полках, столы, заваленные стопками книг, настоящая библиотека, стыдно становится. Последний вышвырнутый им из квартиры спросил, всё ли он прочел. Идиот».
«Когда я играл на пианино, все шло отлично, но что делать с руками в свободное время?»
– Не от любви ли ты неслась во весь опор? – насмехалась подозрительная старушка, не отпуская моей руки. – Так она уже ждет тебя за новым поворотом. Не успеешь оглянуться, как встретишь того, кто предназначен тебе судьбой.
В первую секунду ее слова меня испугали. Не каждый день такое услышишь.
– А как я узнаю, что это он? – отбросив все разумные доводы, решила задать пусть глупый, но столь важный вопрос.
– Глазам не верь, они у тебя слишком много видят, сердце слушай. И вот еще…
Старушка засуетилась, будто куда-то спешила. Позвякивая, она выудила из кармана подвеску на цепочке и неожиданно накинула мне на шею со словами:
– Возьми, тебе пригодится. И не снимай! – при этом старуха погрозила скрюченным пальцем, будто так ее наказ отпечатается где-то в особом месте на подкорке.
Кто мало живет, мало меняется; а тратить дни свои на старые тексты – это еще не жизнь.
А что до шелковых платьев, то нет женщины, которая бы не любила их. Дщери Евы любят наряды.
Да, жить в покое безразличья — Высокой мудрости удел. Жить возможно незаметнее, чтобы жить возможно лучше,— вот чего добиваются эти подсознательные буддисты. Мудрее этой мудрости, пожалуй, нет.
— История была искусством и допускала всякие причуды воображения, а в наше время она стала наукой, где нужно действовать строго методически.
(...)
Он заявляет, что, по его мнению, история не наука и не станет ею никогда.— Прежде всего,— говорит он,— что такое история? Письменное изображение событий прошлого. Но что такое событие? Что это — любой факт? «Ни в коем случае! — говорите вы.— Это факт достопримечательный». А как же судит историк, является ли факт достопримечательным или нет? Он судит произвольно, следуя своему вкусу, прихоти, представлению,— словом, как художник; ведь факты по своей собственной природе не делятся на исторические и неисторические. Кроме того, факт есть нечто крайне сложное. Сможет ли историк представить факты во всей их сложности? Нет, это невозможно. Он их представит, отбросив большинство тех частностей, из коих они и состоят, а следовательно — урезанными, искалеченными и непохожими на то, чем они были.
Не знаю чтения более легкого, приятного и завлекательного, нежели чтение каталогов. (...) Он оставляет место для разных пожеланий и догадок. Вот почему, быть может, при чтении его я погружаюсь в состояние, какое в натуре, больше одаренной воображеньем, следовало бы назвать мечтательностью.