Кровяным, то синим, то алмазным светом переливался Марс, - высоко над спящим Петербургом, над простреленными крышами, над холодными трубами, над закопченными потолками комнат и комнаток, покинутых зал, пустых дворцов, над тревожными изголовьями усталых людей.
- Ну, нет, по ночам в эти паучиные места я не ходок, - сказал Гусев, отвинтил люк и полез в аппарат.
Сын Неба говорил, что на Земле они знают что-то, что выше разума, выше знания, выше мудрости. Но что это - я не поняла. От этого моя тревога. Вчера мы были на озере, взошла Красная Звезда, он указал на неё рукой и сказал: "Она окружена туманом любви. Люди, познающие любовь, не умирают." Тоска разорвала мою грудь, учитель.
Каким бы возвышенным чувством он ни смутил тебя, - в тебе пробудится женщина, и ты погибнешь.
«… во всем росте цивилизации лежит первоначальная ошибка. Дальнейшее развитие знания должно привести к гибели: человечество поразит само себя».
Никогда ещё Лось с такою ясностью не чувствовал безнадёжную жажду любви, никогда ещё так не понимал этого обмана любви, страшной подмены самого себя — женщиной: — проклятие мужского существа. Раскрыть объятие, распахнуть руки от звезды до звезды, — ждать, принять женщину. И она возьмёт всё и будет жить. А ты, любовник, отец, — как пустая тень, раскинувшая руки от звезды до звезды.
Пылающее, косматое солнце стояло высоко над Марсом. Такое солнце видывали в Петербурге, в мартовские, ясные дни, когда талым ветром вымыто все небо.
Бессонной ночью, стоя в воротах сарая, Лось, точно так же, с холодной печалью глядел на восходивший Марс. Это было позапрошлой ночью. Лишь одна ночь отделяла его от земли, от мучительных теней. Но какая ночь!
Скайльс давно уже подметил эту искорку в русских глазах и даже поминал о ней в статье: "... Отсутствие их глазах определенности, то насмешливость, то безумная решительность, и, наконец, непонятное выражение превосходства - крайне болезненно действуют на европейского человека"
хитрые, простоватые глазки его посмеивались, но где-то пряталась в них сумасшедшинка.