— Ну, ладно, — сказал я, подумав. — А откуда же тогда берутся певцы? Настоящие певцы, которые в опере поют и по радио. Откуда?— Чудик ты! Ведь они не с детства поют. У них потом, когда взрослыми становятся, открывается голос. И уж это на всю жизнь. Но ты прикинь, сколько их, настоящих голосов? На тысячу людей один, и то навряд. А нас в училище — всего двести. Так ты хочешь, чтобы каждый остался при голосе? Не бывает этого, Женька. Закон природы. У нас, в старших классах, все безголосые, ни у кого не осталось. Я дольше всех пел: у меня задержалась мутация… А теперь и мне каюк.
Кроме того, в нашем хоровом училище были не только такие ребята, вроде меня, которых набрали из разных приютов и у которых не было родителей. В училище были и такие ребята, у которых родители – папы и мамы – существовали в полном здравии, но только они жили в других городах и оттуда присылали своим сыновьям посылки: скажем, нашему Маратику Алиеву то и дело присылали с Кавказа такие богатые посылки, что мы их ели всем общежитием, и все равно черноглазому тихому Маратику кое-что самому перепадало.
Ко мне подошел парень, который с бородой и толстущей папкой, спросил:
– Ты с чем?
– Да так, – ответил я жалким голосом. – Этюд. Вальс…
– Ясно, – кивнул сочувственно бородач.
– А у тебя что? – поинтересовался я из вежливости.
– Симфония, – сказал бородач. И добавил значительно: – Вторая.
Тоже ясно. Значит, с Первой не прошел. Ну, это ничего. Может, Пятая удастся. Пятые симфонии, как правило, всем удаются.
......
Бородач появился минут через двадцать. Его долго слушали. Как-никак симфония!
Но вид его не оставлял сомнений в том, что я был прав: начинать надо сразу с Пятой.
У детдомовских, у таких, как я, круглых сирот, это пунктик. Сызмальства их больше всего на свете мучит вопрос о родителях: кто они были, отчего их нет, куда подевались? Никто никогда не поверит и не может поверить, что родители — мать или отец — просто так отказались от своего ребенка. Оставили на вокзальной скамейке. Подбросили на чье-то крыльцо. Либо даже явились в детприемник честь честью и с рук на руки сдали сверток: нате, мол, держите, а нам не надо, у нас другие планы…
А между тем в большинстве случаев так и бывает.
Но не приведи бог хотя бы намекнуть кому-нибудь из нас, что, дескать, ты — подкидыш. Кто поменьше, тот за палец укусит, а побольше — и в морду даст.
Потому что такой вариант никого, конечно, не устраивает. Никому не охота с пеленок презирать человечество.
Незачем отказываться от своих планов на завтра только потому, что послезавтра можешь умереть.
Многое в мире не передать без слов, но он верил, что некоторые вещи ценны, только когда доносятся в молчании.
Чем ценить чужую доброту на словах, лучше просто ее принять!
Товар, который мы предлагаем, настолько для вас интересен, что своего покупателя обязательно найдет, он уникален.
– А что вы предлагаете? Новые технологии?
– Ну зачем же? Любая технология – это прежде всего вещь в себе. Не всегда возможно сразу определить ее выгоды. А кроме того, запрещено передавать отсталым планетам высокое знание.
Толстяк, чьи доспехи не прикрывали боков, покинул своего напарника, подпиравшего стену, и лениво подошел к Траку:
– Что везем?
– Дерьмо, – коротко ответил риум.
– Зачем оно вам? – тупо изумился солдат.
– Дерьмо не в телеге, дерьмо – это ты, – спокойно уточнил Трак и коротко повел рукой.
Захрипев перерезанным горлом, толстяк упал на колени. Робин выхватил из соломы обнаженный меч, подскочил ко второму стражнику, мощным уколом пробил его шею, тотчас почувствовав, как кончик клинка ударил в камень стены.
Люди должны видеть своего полководцаа, брать пример с него. Это были суровые, но по-своему справедливые времена, без оправданно трусливой тактики более цивилизованных эпох. Если ты вождь, то твое место в самой гуще боя, там, где царствует смерть. И тебе нечего делать в крепком бревенчатом блиндаже или далеком штабном помещении.