Рано или поздно всех ожидает смерть. Вместо того чтобы отдалять смерть, лучше придать ей какой-то смысл, что намного важнее.
Важно не то, что происходит, а то, какой смысл мы вкладываем в происходящее.
Любое человеческое существо, даже самое плохое, особенно самое плохое, изо всех сил хочет, чтобы его кто-то любил или, по крайней мере, не очень ненавидел.
Наша судьба — это то, чего мы желаем, а не то, что написано на камнях. Это наша жизнь, а не просто приснившийся кому-то сон.
Утешаться можно и в одиночестве, но вдвоем это получается намного лучше: пока ты утешаешь кого-то, проходит и твоя боль.
Йорш подумал, что жизнь делится на «до» и «после»: до и после момента, когда впервые видишь море. И чего-то наверняка не хватает той жизни, в которой нет этого момента.
Навстречу им брел Гриша Тетеркин с пустой базарной корзиной. Мать его послала на рынок за картошкой, а он таких поручений терпеть не мог. Он шел, еле волоча ноги, опустив лопоухую голову, сердито выпятив нижнюю губу. – Чего она ревет? – угрюмо спросил он председателя, когда тот поравнялся с ним. – Чего реву! Чего реву! – выкрикнула Варя. – Федька из дому убежал! – Врешь! – живо обернулся Тетеркин. – Славка, правда? – Ага. В Арктику рванул. Мы к Евгению бежим, к вожатому. – Ух ты-ы! – совсем просиял Тетеркин и, забыв о картошке, пустился за председателем с Варварой. Навстречу по противоположному тротуару шел Сурен Багдасаров – самый сильный мальчишка из Фединого класса. У него на закорках сидел Родя Иволгин, которого силач взялся на пари протащить до конца улицы и обратно. – Эй! Сюда! Федька Капустин в Арктику убежал! – закричал им Тетеркин. Сурен повернул голову, переглянулся со своим седоком. Тот соскочил на тротуар. Оба пересекли мостовую и присоединились к бегущим. Через минуту за ними семенила Люба Морозова, держа подальше от себя бидон с молоком. На бегу она заскочила в какой-то двор и закричала там: – Нюра! Толька! Скорее! Федя Капустин из дому убежал!
Варя уже почти месяц училась в четвертом классе . Куклы ее больше не интересовали, поэтому она все свое внимание перенесла на братишку. Оставаясь за старшую, она с таким рвением занималась уходом за Вовкой и его воспитанием, что у того, как говорится, темнело в глазах. То она стригла ему ногти, и без того короткие, то чистила на нем костюм, больно стукая щеткой по бокам и спине, то вдруг заявляла, что у Вовки, "должно быть, жар", и заставляла его подолгу вылеживать с градусником под ворохом теплых одеял. Чтобы Вовка не избаловался, она в обращении с ним придерживалась двух очень простых правил: а) чего бы он ни захотел и о чем бы ни попросил, ни в коем случае ему этого не разрешать; б) как можно чаще делать ему замечания.
– Ты не представляешь, девочка, как трудно сейчас привидениям! У людей осталось так мало воображения, что нам приходится быть совершенно невидимыми.
- Да ладно тебе, папа! - недовольно сказал я. - Все нормально. Да, и вот еще что. Когда я буду большой, у меня, наверное, не будет ни жены, ни детей.
- Это почему? - как-то обиженно спросил папа.
- Ну, не знаю, - пожал я плечами. - Обойдусь вообще как-нибудь.
- Не обойдешься, - сказал папа. - Никто без этого не может обойтись. Ни один человек в мире.
- А вот и неправда! - сказал я. - Зачем ты врешь?