-По-твоему, душевные расстройства смешны? -Да нет. Людей, у которых винтиков не хватает, мне жалко. -Рад слышать. Я знавал людей, у которых винтиков вовсе не было. Очень много таких людей, если на то пошло. Они часто кажутся жалкими, иногда вызывают благоговение, иногда внушают ужас, но они не смешны.
После хороших фильмов мир вообще Бобби никогда не нравился. Некоторое время мир этот казался чьей-то нехорошей шуточкой - полным-полно людей с тусклыми глазами, мелочными планами и всякими изъянами на лицах. Ему иногда казалось, что, имей мир хороший сюжет, он был бы куда более приятным местом.
Странно, как работает память. Что-то будто вчера было, но чаще время проходит и зеленое оборачивается голубым.
Друзья не шпионят, истинная дружба означает и умение не вторгаться во внутреннюю жизнь друга.
Хорошие книги для того и пишутся, чтобы над ними потом размышляли. Хорошие книги не выдают все свои секреты сразу.
— Иногда читай ради сюжета, Бобби. Не бери примера с книжных снобов, которые так не читают. А иногда читай ради слов, ради стиля. Не бери примера с любителей верняка, которые так не читают. Но когда найдешь книгу и с хорошим сюжетом и хорошим стилем, держись этой книги.
Книга должна быть как неисследованные земли. Приступай к ней без карты. Исследуй ее и составь собственную карту.
Да и вообще, сколько вам должно быть лет, прежде чем вы сумеете провести свою мать? Двадцать? Тридцать? Или, может, вам придется подождать, пока она не состарится и у нее немножко помутится в голове?
Безыскусное, скромное убранство приемной аббата в его личных покоях соответствовало строгому, аскетическому облику самого Радульфуса. Сквозь два узеньких зарешеченных оконца на устланный каменными плитами пол падали лучи солнца, стоявшего в этот час в зените. Свежий ветерок раскачивал ветви деревьев в маленьком отгороженном садике; тени и блики света, причудливо переплетаясь, играли на темных деревянных резных панелях. Хью сидел в тени, глядя на высвеченный солнцем, резко очерченный профиль аббата.
— Вам, отец аббат, прекрасно известна моя приверженность, — промолвил Хью, любуясь благородными чертами невозмутимого лица духовного пастыря, — так же, как мне — ваша. По многим вопросам мы придерживаемся одного мнения.
Брат Кадфаэль стоял на коленях у подножия ступеней, ведущих к алтарю Святой Уинифред. Но руки его не были молитвенно сложены, и глаза не были закрыты в благоговейной отрешенности. Кадфаэль не отрывал взгляда от раки. Монах, который частенько бывал рад поскорее подняться с колен, ибо, увы, годы давали о себе знать и суставы быстро затекали, сегодня оставался коленопреклоненным очень долго, не замечая ни малейшего неудобства. Он не чувствовал боли и вообще не ощущал ничего, кроме беспредельной благодарности, в волнах которой безмятежно, словно рыба в безбрежном океане, плескалась его душа. В океане таком же глубоком и чистом, как достопамятное восточное море, то самое, у берегов которого лежит священный город Иерусалим и с таким трудом обретенное Христовым воинством королевство, на земле которого появился на свет Спаситель рода человеческого. Святая, чья воля и сила были явлены здесь, в обители, вне зависимости от того, где в действительности покоились ее мощи, открыла перед ним лучезарную бесконечность надежды. По своевольной прихоти она простерла свою покровительственную длань над невинным созданием, безусловно заслуживающим ее доброты. Но найдется ли у нее особый знак, предназначенный для него, пусть не столь невинного, но не менее нуждающегося в снисхождении?
— А ты, я гляжу, просишь святую сотворить второе чудо.
Кадфаэль неохотно отвел глаза от поблескивавшей серебром раки и обернулся. Позади, как он и ожидал, маячила знакомая фигура Хью Берингара. Но за его спиной стоял другой человек, заметно выше ростом. Даже в полумраке были видны изысканные черты лица с высокими выступающими скулами, гладко выбритые смуглые щеки и янтарные соколиные глаза под выгнутыми дугой черными бровями. На губах играла загадочная улыбка.
Немыслимо, невероятно, но это было правдой. Из сумрака в освещенное алтарными свечами пространство вступил Оливье де Бретань. Ошибки быть не могло. Святая Уинифред наконец обратила лицо к своему верному, хоть и не безгрешному слуге и с улыбкой взглянула ему в глаза.
Это был долгожданный знак. Свершилось еще одно чудо — а почему бы и нет? Доброта святой беспредельна, и коли уж она одаряет смертных своею милостью, то делает это не скупясь.