В какой-то момент можно выскользнуть на свободу. В какой-то момент чувствуешь себя свободным. Можно быть кем угодно, думал он. Кем ты сам пожелаешь.
Сама социальная материя подобна сценической постановке с участием всех.
Однако в основном безмолвие, как после конца света, и небо тебя запечатывает в стеклянном заснеженном шаре.
Теперь, шагая с Джорджем Орсоном к старому причалу, она снова думала об отъезде, вновь представляла себе самолет, улетающий куда — то в пустоту, как рисованный аэроплан за поля страницы комикса — в никуда. Или можно остаться.
Люси нахмурилась. Наделась что-то услышать об их нынешнем положении, а он в очередной раз отвлекся. Болтает на любимые темы — убогая философия «нового века», смешанная с заговорщицким антиправительственным историческим анализом, — хотя одно время ей нравилось изложение его бредовых идей, не в последнюю очередь потому, что она получала возможность выступить в роли скептика.
Другой постоянный аспект их отношений: она циник, он верующий, но ее можно почти всегда убедить — привести в изумление, убедительно рассуждая.
Сожаления бесполезны, — сказал он, наконец. — Однако история — одно долгое сожаление. Все могло обернуться иначе.
«Девчонки, которые считают себя умней всех, — сказала ей однажды мать, — в конечном счете оказываются глупее всех».
Она была не из тех, кто стремится знать будущее. Слишком уж она его боялась. Поэтому если бы ей даровали исполнение одного маленького желания, это желание было бы – Не Знать. Не знать, что сулит завтрашний день. Не знать, где она будет через месяц, через год. Десять лет подряд. Не знать, куда повернет дорога и что окажется за поворотом.
Он боготворил ее за то, что она не боготворила его.