Ад существует для чистых; это закон нравственного мира. Ведь ад существует для грешников, а погрешить можно только против своей чистоты. Будучи скотом, нельзя совершить грех и получить хоть какое-то представленье об аде. Так уж устроено, и ад населен, несомненно, лишь самыми лучшими людьми, что, конечно, несправедливо, но что значит наша справедливость!
Искренность удобна, а следовательно, неблагородна. Что сталось бы с людьми, если бы каждый стремился быть только искренним и возводил свои естественные желания в достоинство правды, совершенно не желая обуздать себя и сделаться лучше? Искренни и воры, и пьяницы, валяющиеся в канавах, и прелюбодеи. Но разве мы спустим им их проступки, если они сошлются на свою правду?
Я не ищу в мире любви, ее мне хватает и дома…
Когда мозг ожидает чего-то определенного, любое не отвечающее ожиданиям происшествие удивляет.
Но больше всего пугал громкий заунывный стон, раздававшийся с наступлением сумерек. С моря задувал ветер, в лесу же было до странного тихо, и от этого нам никак не удавалось определить источник звука – он будто доносился прямо из поросшего кипарисами болота. В воде, черной и неподвижной, как в зеркале отражались лоскуты мха, бородой свисавшего с ветвей. Если смотреть в сторону океана, то глазам представала сплошь черная вода и серые стволы кипарисов, облепленные мхом, а в ушах стоял один лишь стон. Зона была странной и по-своему красивой…
Я не стану называть имена своих спутниц – зачем, если через пару дней в живых из них останется только топограф? Кроме того, нам с самого начала внушали: «Никаких имен, все личное должно остаться в стороне и не отвлекать от выполнения поставленной задачи». Имена остались дома. В Зоне Икс они нам не принадлежали.
В общем, не важно, какую ложь я внушала себе: дома меня ничто не держало – он стал таким же чужим и пустым, как Зона, а идти мне больше было некуда. Что внушали себе остальные – не знаю и знать не хочу, но думаю, ими двигало хоть какое-то подобие любопытства. Без любопытства тут недолго и свихнуться.
Моя хроническая замкнутость беспокоила родителей, и они читали нудные нотации, будто хотели убедить меня, что занимаются моим воспитанием.
Были и признания, но их я приводить не буду. Отмечу только, что они были искренними, будто люди, писавшие их, либо уже умирали, либо знали: им осталось недолго. Так много людей, так много нужно сказать - и так мало это значит.
Наконец я обшарила карманы её штанов: немного мелочи, четки и листок бумаги. На нем были записаны разные гипнотические внушения, способные "парализовать", "принудить к согласию", "подчинить" - каждому соответствовало активационное слово или фраза. Должно быть, она боялась забыть, каким образом могла нами понукать. Кроме того, в этой памятка содержались и её личные наблюдения : "Топографу нужно поощрение" или " Сознание антрополога податливо". В отношении меня только одна загадочная фраза: "Из молчания рождается насилие". Как глубокомысленно.
Слову "аннигиляция" соответствовало "принудить к немедленному самоубийству".
Нам всем выдали по кнопке самоуничтожения, но нажать на неё теперь было некому.