Немилосердный удар вечности, опаляющий душу, не прекращает ни войны, ни страданий, не отстраняет живых от обязанности жить.
Бессонов давно усвоил, что на войне лишние слова — это пыль, заволакивающая порой истинное положение вещей.
Корни предательства всегда уходят в прошлое. У молодых прошлого нет.
ибо всякое предательство - это духовная смерть.
Война – это игра, начатая еще с детства. Люди жестоки с пеленок. Разве вы не замечали, господин генерал, как возбуждаются, как блестят глаза у подростков при виде городского пожара? При виде любого бедствия. Слабенькие люди утверждаются насилием, когда чувствуют себя богами, когда разрушают… Это парадокс, это чудовищно, но это так.
За неуспех и успех на войне надо платить кровью, ибо другой платы нет.
Теперь Кира уже и вспомнить не могла, кому и за что был тот выговор, но ощущение несправедливости, которая для всех очевидна, но которую все при этом почему-то принимают как данность, – это ощущение она и теперь, спустя пятнадцать лет, помнила.
И помнила, как рыдала в арке своего дома от этого ошеломляющего открытия – что люди, оказывается, ополчаются не против несправедливости, а против того, кто этой несправедливостью возмущен и доказывает, что ее не должно быть.
Это было в первый и последний раз, чтобы она так рыдала из-за чьего-то к себе отношения. Отрыдавшись, Кира поняла, что на подобные мнения не имеет смысла откликаться не только бурно, но и вообще никак не имеет смысла откликаться.
«На каждый чих не наздравствуешься», – говорила бабушка; Кира наконец поняла смысл этой поговорки.
Может ли она не делать того, что считает правильным? Не может. Может ли высказывать суждения, в которых не уверена, и соглашаться с каждым, кто станет ее суждения опровергать? Не может.
Ну и о чем в таком случае рыдать? Остается только быть самой собой, другого и не хочется, и не получится, даже если бы и хотелось.
– Мне совершенно все равно, что и кем положено, – сузив глаза, сказала Кира. – А почему мне нужна эта картина, объяснить я могу и сама.
– Ну?
У него глаза стали ей в ответ уже просто точками. Стальными острыми точками ненависти.
– Потому что она не при мне появилась и не при мне исчезнет, – глядя в его ненавидящие серые глаза, сказала Кира. – Чехов уже давным-давно это объяснил. – И, не заботясь больше о том, что может вызвать у него насмешку, она произнесла четко и раздельно: – Он сказал, что в жизни, даже в самой пустынной глуши, ничто не случайно, все полно одной общей мысли, все имеет одну душу, одну цель, все часть одного организма, чудесного и разумного. А случайно это все только для того, кто и свое существование считает случайным! – Она помолчала и добавила: – Я не считаю свое существование случайным.
«Я чувствовала, что он не вернется, – думала она своим ясным, мучительным разумом. – Я гнала от себя это чувство, потому что никаких чувств мне к нему не хотелось. Любовь… Что она, любовь, в чем она состоит, нужна она вообще? Ее и нет, может. А вот это есть – доверие, надежда, правда. Это не призрачно, не выдумано, на этом жизнь стоит, этим она смерть побеждает. Это между нами и было. А я все на весах каких-то взвешивала, а вот это, что веса не имеет, простую эту правду – отринула. И он погиб. Он из-за меня погиб».
Ничего им не надо, понимаешь? Я даже не о чем-то особенном говорю, не о музыке, не о книгах… Просто – любить, дружить, доверять, сострадать. Федь, я даже не представляла, что людей, которым все это нужно, так мало!