Мои цитаты из книг
В мире уже тогда произошло нечто невообразимое; брошена была на полный произвол судьбы – и не когда-нибудь, а во время величайшей мировой войны – величайшая на земле страна… оборвалась громадная, веками налаженная жизнь и воцарилось какое-то недоуменное существование, беспричинная праздность и противоестественная свобода от всего, чем живо человеческое общество.
Аудиокнига, которую не публиковали – ни отдельно, ни в составе собраний сочинений – в СССР даже после реабилитации Бунина. Самая жестокая, горькая, безжалостная и самая личная книга писателя. Книга, в которой он, с беспощадной и язвительной иронией и неприкрытой ненавистью, выносит приговор большевизму и советской власти, которую имел несчастье наблюдать сначала в Москве, а потом в Одессе, вплоть до эмиграции. Ни единого доброго слова не находит великий русский писатель для революции –...
Они решили перерезать всех поголовно, всех до семилетнего возраста, чтобы потом ни одна душа не помнила нашего времени.
Аудиокнига, которую не публиковали – ни отдельно, ни в составе собраний сочинений – в СССР даже после реабилитации Бунина. Самая жестокая, горькая, безжалостная и самая личная книга писателя. Книга, в которой он, с беспощадной и язвительной иронией и неприкрытой ненавистью, выносит приговор большевизму и советской власти, которую имел несчастье наблюдать сначала в Москве, а потом в Одессе, вплоть до эмиграции. Ни единого доброго слова не находит великий русский писатель для революции –...
Всю жизнь работал, кое-как удалось купить клочок земли на истинно кровные гроши, построить (залезши в долги) домик - и вот оказывается, что домик "народный", что там будут жить вместе с твоей семьей, со всей твоей жизнью какие-то "трудящиеся". Повеситься можно от ярости!
Аудиокнига, которую не публиковали – ни отдельно, ни в составе собраний сочинений – в СССР даже после реабилитации Бунина. Самая жестокая, горькая, безжалостная и самая личная книга писателя. Книга, в которой он, с беспощадной и язвительной иронией и неприкрытой ненавистью, выносит приговор большевизму и советской власти, которую имел несчастье наблюдать сначала в Москве, а потом в Одессе, вплоть до эмиграции. Ни единого доброго слова не находит великий русский писатель для революции –...
В вечерней газете – о взятии немцами Харькова. Газетчик, продававший мне газету, сказал: – Слава Тебе Господи. Лучше черти, чем Ленин.
Аудиокнига, которую не публиковали – ни отдельно, ни в составе собраний сочинений – в СССР даже после реабилитации Бунина. Самая жестокая, горькая, безжалостная и самая личная книга писателя. Книга, в которой он, с беспощадной и язвительной иронией и неприкрытой ненавистью, выносит приговор большевизму и советской власти, которую имел несчастье наблюдать сначала в Москве, а потом в Одессе, вплоть до эмиграции. Ни единого доброго слова не находит великий русский писатель для революции –...
Жена архитектора Малиновского, тупая, лобастая, за всю свою жизнь не имевшая ни малейшего отношения к театру, теперь комиссар театров: только потому, что они с мужем друзья Горького по Нижнему.
Аудиокнига, которую не публиковали – ни отдельно, ни в составе собраний сочинений – в СССР даже после реабилитации Бунина. Самая жестокая, горькая, безжалостная и самая личная книга писателя. Книга, в которой он, с беспощадной и язвительной иронией и неприкрытой ненавистью, выносит приговор большевизму и советской власти, которую имел несчастье наблюдать сначала в Москве, а потом в Одессе, вплоть до эмиграции. Ни единого доброго слова не находит великий русский писатель для революции –...
Теперь, несчастные, говорим о выступлении уже Японии на помощь России, о десанте на Дальнем Востоке; еще о том, что рубль вот-вот совсем ничего не будет стоить, что мука дойдет до 1000 р. за пуд, что надо делать запасы… Говорим – и ничего не делаем: купим два фунта муки и успокоимся.
Аудиокнига, которую не публиковали – ни отдельно, ни в составе собраний сочинений – в СССР даже после реабилитации Бунина. Самая жестокая, горькая, безжалостная и самая личная книга писателя. Книга, в которой он, с беспощадной и язвительной иронией и неприкрытой ненавистью, выносит приговор большевизму и советской власти, которую имел несчастье наблюдать сначала в Москве, а потом в Одессе, вплоть до эмиграции. Ни единого доброго слова не находит великий русский писатель для революции –...
«Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Да и делали мы тоже только кое-что, что придется, иногда очень горячо и очень талантливо, а все-таки по большей части как Бог на душу положит – один Петербург подтягивал. Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать. И вот:
– Ах, я задыхаюсь среди этой Николаевщины, не могу быть чиновником, сидеть рядом с Акакием Акакиевичем – карету мне, карету!
Отсюда Герцены, Чацкие. Но отсюда же и Николка Серый из моей «Деревни» – сидит на лавке в темной, холодной избе и ждет, когда подпадет какая-то «настоящая» работа, – сидит, ждет и томится. Какая это старая русская болезнь, это томление, эта скука, эта разбалованность – вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко и перекинуть с руки на руку колечко!
Это род нервной болезни, а вовсе не знаменитые «запросы», будто бы происходящие от наших «глубин».
Аудиокнига, которую не публиковали – ни отдельно, ни в составе собраний сочинений – в СССР даже после реабилитации Бунина. Самая жестокая, горькая, безжалостная и самая личная книга писателя. Книга, в которой он, с беспощадной и язвительной иронией и неприкрытой ненавистью, выносит приговор большевизму и советской власти, которую имел несчастье наблюдать сначала в Москве, а потом в Одессе, вплоть до эмиграции. Ни единого доброго слова не находит великий русский писатель для революции –...
Вот заметка 22 февраля 15 года:– Наша горничная Таня, видимо, очень любит читать. Вынося из-под моего письменного стола корзину с изорванными черновиками, кое-что отбирает, складывает и в свободную минуту читает – медленно, с тихой улыбкой на лице. А попросить у меня книжку боится, стесняется… Как жестоко, отвратительно мы живем!
Аудиокнига, которую не публиковали – ни отдельно, ни в составе собраний сочинений – в СССР даже после реабилитации Бунина. Самая жестокая, горькая, безжалостная и самая личная книга писателя. Книга, в которой он, с беспощадной и язвительной иронией и неприкрытой ненавистью, выносит приговор большевизму и советской власти, которую имел несчастье наблюдать сначала в Москве, а потом в Одессе, вплоть до эмиграции. Ни единого доброго слова не находит великий русский писатель для революции –...
22 февраля Утром горестная работа: отбираем книги – что оставить, что продать (собираю деньги на отъезд).
Аудиокнига, которую не публиковали – ни отдельно, ни в составе собраний сочинений – в СССР даже после реабилитации Бунина. Самая жестокая, горькая, безжалостная и самая личная книга писателя. Книга, в которой он, с беспощадной и язвительной иронией и неприкрытой ненавистью, выносит приговор большевизму и советской власти, которую имел несчастье наблюдать сначала в Москве, а потом в Одессе, вплоть до эмиграции. Ни единого доброго слова не находит великий русский писатель для революции –...
– Вы домой? – говорю как-то писателю Осиповичу, прощаясь с ним на улице.
Он отвечает:
– Отнюдь!
Как я ему растолкую, что так по-русски не говорят? Не понимает, не чует:
– А как же надо сказать? По-вашему, отнюдь нет? Но какая разница? Разницы он не понимает. Ему, конечно, простительно, он одессит.
Простительно еще и потому, что в конце концов он скромно сознается в этом и обещает запомнить, что надо говорить «отнюдь нет».
Аудиокнига, которую не публиковали – ни отдельно, ни в составе собраний сочинений – в СССР даже после реабилитации Бунина. Самая жестокая, горькая, безжалостная и самая личная книга писателя. Книга, в которой он, с беспощадной и язвительной иронией и неприкрытой ненавистью, выносит приговор большевизму и советской власти, которую имел несчастье наблюдать сначала в Москве, а потом в Одессе, вплоть до эмиграции. Ни единого доброго слова не находит великий русский писатель для революции –...