Слоун всегда считала, что отсутствие чёткой линии между полами и в собственной ориентации — это признак зрелости.
Это как фарш для гамбургеров в кафе, где ты работаешь. Нашу страсть не возбудить, даже если наступить ей на хвост каблуком. Мы вместе оплачиваем счета и иногда допоздна смотрим ток-шоу, если есть настроение.
... для неё поцелуи важнее всего в мире, важнее денег и мужской помощи по дому, и она ненавидит Эда за то, что он лишает ее поцелуев.
Она стояла, пытаясь понять, действительно ли она любит этого мужчину или её чувства — это всего лишь реакция на то, что он её захотел. Нет, она не злилась. Наоборот. Она чувствовала, что стала для него важнее, чем он для неё, и эта мысль отрезвляла. Ей стало его жалко. Она почувствовала, что задыхается под давлением взаимности. И это чувство ослабило её влечение. Так возник заколдованный круг.
Никогда не чувствуешь своё одиночество так остро, как когда люди, которых ты и припоминаешь-то с трудом, швыряют тебя на растерзание волкам.
Иногда ей казалось, что она — единственный игрок на бадминтонной площадке и ей нужно удержать воланчик в воздухе, отбивая его с обеих сторон сетки.
Он даже выгулял собаку! «Как смешно, — думает она. — С ума сойти! У нас даже собаки-то нет».
Мы притворяемся, что хотим того, чего вовсе не хотим, чтобы никто не понял: у нас нет того, что нам на самом деле нужно.
Даже в любви идёт постоянное соревнование: каждому хочется страдать меньше, чем другому.
Он отступал, когда она наступала. А потом случались дни, когда он чувствовал, что она ускользает, а вместе с ней и его юность, и тогда он писал: «Я влюблён в тебя». На самом деле он писал: «Я влюблён в того, кто я сейчас. Пожалуйста, не уходи, потому что этот новый, свежий я умрёт, если исчезнет твоя влюблённость в меня».