И сдерживать тугую темную волну, что все эти дни жила внутри, уже не получается. В одно мгновение размывается действительность, мир теряет очертания, а после возвращается грохотом дрожащего под ногами каменного пола и стен.
Меня сковал ужас, ответа я ждал не дыша. Знал, что полигон пустовал, находился на самой окраине военной академии, но это могло не спасти.
– Нет. На полигоне мы были вдвоем. Он полностью разрушен. Остальные не задело, успела сработать защита
Вся моя многочисленная родня, проживающая здесь же, в Факарте, небольшом городке с населением всего в десять тысяч жителей, от которого до Хантума три часа полета на флаере, так или иначе была связана с заповедником. Кто-то занимался наукой, кто-то работал инспектором, тетя Руфина водила экскурсии, а бабушка Гера числилась художником-оформителем. Рисовала она пр..
Брат бросил взгляд на мерцающую панель, показывающую количество пройденных мной за последние сутки реальностей. Их столько, сдается, даже одаренный не проходит. И я напрягся, готовый к его резким высказываниям насчет моей нагрузки.
Рашхан, мелькнув смазанной тенью, вдруг оказывается рядом и… замирает, даже не пытаясь окутать меня своей тьмой, выставить щит, чтобы защитить от непонятно чего. В этой оглушающей тишине, когда со всех сторон давят замершие по непонятной причине куски тренировочного зала, слышится едва заметный шорох.
Я нервно сглотнул и замер, боясь даже шевельнуться. Камни отзывались на каждое мое движение.
– Миранда, как ты быстро вернулась, – улыбнулась мама, ставя в духовку вишневый пирог, едва я вошла на кухню, держа в руках букет поздних цветов и прикидывая, где бы найти для них вазу.
Я, наконец-таки, нашла вазу, налила из-под крана воды и поставила в нее цветы. Сладкий аромат еще сильнее поплыл по комнате, даря привычный уют.
Брат бросил взгляд на мерцающую панель, показывающую количество пройденных мной за последние сутки реальностей. Их столько, сдается, даже одаренный не проходит. И я напрягся, готовый к его резким высказываниям насчет моей нагрузки.