-Апокалипсис?
-Конец света, милая. Конец жизни.
- Но... Мы же живём...
- Поверь, пятьдесят лет назад никто бы это жизнью не назвал.
Города превратились в большие кладбища.
Были только мы. Я и снитир, желавший моей смерти.
Если он преуспеет – я стану добычей, продлю ему жизнь. Если преуспею я – его тело станет даром, что продлит жизнь многим в Кьертании.
Стужа пела.
Раньше это казалось намёком, миражом, обещанием – теперь я слышала это так же ясно, как собственное дыхание.
… Это не человек – дьявол.
– Дьяволов не бывает, – не очень уверенно отозвался Ульм. – А человек рано или поздно совершит ошибку.
А под гонгом Унельм увидел то, из-за чего они пришли.
Крови было много – так много, что невозможно было поверить, что вся она вылилась из одного человеческого тела.
«От Марвы Карт» – так всегда подписывалась Ведела, служанка Мил, когда не могла передать очередную весточку от хозяйки лично. Записка из отдела, отданная посреди ночи лично в руки, явно была более срочным делом, и всё же Унельм начал со второго письма.
Унельм вдруг вспомнил Омилию – веснушки в уголках её глаз, нежный взгляд, в глубине которого зрели ростки бунта. Если бы не Сорта, он бы никогда её не встретил.
Они не виделись с бала. И с тех пор, как не стало её матери и сестёр – Ульм узнал о трагедии из отцовского письма. С тех пор он так и не собрался с духом, чтобы прийти и выразить Хальсон свои соболезнования. Все слова тут казались лишними.
Масла в огонь подливал глаз орма, обнаруженный в глазнице юноши.
«Убийца – препаратор!»
«Защитник Кьертании посеял смерть и ужас».
«Совет Десяти не даёт комментариев».