Где-то вдалеке, в земле, где почва усыпана лепестками жасмина, а в воздухе смешались запахи пряностей и пепла, пересекаются судьбы двух женщин. Одна из них грезит о материнстве, но организм, отравленный последствиями техногенной катастрофы в детские годы, не способен выносить ребёнка. Другая спасается бегством из дома, уже нося под сердцем малыша, — без плана, без поддержки и без уверенности в том, что будет завтра. В лабиринте тесных городских улиц прячется клиника, которая много лет...
...исчезала в сумрачной щели с древесными панелями в коранической вязи, мелькала за колоннами погибших особняков. Одна ее косичка расплелась, лента зацепилась за высокий подсвечник. На жестких волосах остался волнистый след
Какая же она прекрасная, сильная, какая юная. Она вообще совершеннолетняя?
Жизнь проносилась в ядовитом тумане.
...жалость к себе мутной водой стояла в сердце.
Пульс стал таким громким, вот-вот разобьет череп.
А тебе нечего было заводить игрушку, раз она не нужна.
Так совпало, что мы оба изучали архитектуру, вместе начинали работать в компании, которая строит комплексы в Готми-Нагар для растущего как на дрожжах среднего класса. Старый Лакхнау, город навабов, умирал, новый город пил его соки. Мы с Джатином с увлечением создавали этот современный мегаполис, который отступал, брезгливо отворачиваясь от нищеты и ветоши старого Лакхнау.
Мы играли в преступников – воровали на погибающих улицах элементы декора, чтоб отдать их новым кондоминиумам и торговым центрам. Мы украли башенки вокзала для частного дома, у Бары имамбары1 похитили лепнину для декорации подъездов элитного комплекса. Мы тайно унесли в своих блокнотах орнаменты, арки и витражи до того, как они раскололись на тысячу частиц цветного стекла и штукатурки. Элементы, инкрустированные в бетон, выполненные из современных материалов – металла и пластика, уже не казались краденными. Заказчикам нравились наши изящные проекты, и мы любили свою работу, делали ее с сердцем.
Люди говорят: построенные дома для архитектора, как дети, книги для писателя все равно, что сыновья и дочери, потомство – сотканные кашмирские ковры, сари из Бенареса с расшитой каймой, рисунки паттачитры. Но это полная ерунда. Книга – не ребенок, макет не скажет тебе: «мама», а картина не обнимет маленькими ладошками. Даже обожаемая работа не могла заменить мне прикосновения к родному человечку.
Женщине труднее смириться, чем мужчине. Идея материнства закладывается в голову в самом начале жизни. Я, как все девочки, играла в кукольную маму, кормила больных детей с ложечки на сборах общины. Быть матерью казалось естественным, а не быть чем-то разрушительным.Джатин отвлекался на работу, он получил несколько повышений, так что сильно обогнал меня, потом перешел в другую компанию, хотя начинали мы в одном кабинете. Я медленно падала в бетонный колодец.Я завидовала девушке из офиса, которая забеременела вне брака и была вынуждена переехать в Дубай, подальше от осуждения. Соседям, которые без конца ссорились за забором, а их сын слушал крики. Мошенникам и проституткам, пьяницам, чьи дети играют у канав, засыпанных мусором. Я не понимала, почему они все более достойны и как распределяется это право.На старых улицах Лакхнау я смотрела на детишек в куцых футболках и заляпанных штанах, которых отправили побираться, едва они научились ходить. Я думала: вот, их матери не пьют витамины, не принимают аюрведические добавки, но эти дети вылупляются, как воробьи. Я спрашивала Джатина, можем ли мы взять такого ребенка.
Джатин ничего не отвечал. Он записал меня на операцию. Отравленное тело трижды отвергло эмбрионы.Столько мучений, анализов, и все зря. Я сидела в нашем дворе, летучие корни баньяна покачивались и чуть слышно скрипели. Я думала: «Зачем все это? Для чего я живу?».
Как-то мы стояли на торговой улице Хазратгандж, перерисовывая рассыпающуюся галерею, и я предложила Джатину развестись. Он захлопнул блокнот, поволок меня в какую-то сумрачную чайную, и там, глядя в глаза, сказал, чтоб я не смела никогда произносить такое.
– Мы были предназначены друг другу с рождения, Гаятри, мне без разницы есть дети или нет. Ты со мной и мне этого достаточно, – в его карих глазах появились тонкие красные нити.
Холодный воздух ударился в мое горло. Мне было стыдно плакать в чайной, под взглядами всех этих людей в кофтах, залатанных на локтях.
– Хватит, Гаятри, наплевать на это все, давай жить, – сказал Джатин.