Мои цитаты из книг
Все люди, даже самые некрасивые, когда узнаёшь их ближе, становятся красивее.
Веселый итальянец Франческо Пикколо, писатель и блестящий сценарист, видит поводы для счастья на каждом шагу. Удачно нашел место для парковки, провел жаркий август в городе, гуляя по вечерам с очаровательной женщиной, решил не стоять в очереди в супермаркете и почувствовал себя свободным человеком. Ему нравится даже то, что, казалось бы, нравиться не должно: дышать смогом, участвовать в уличных перебранках или смотреть телевизор при включенном радио. «Минуты будничного счастья» состоят из...
... ни одной женщине в мире не удается выйти из парикмахерской с причёской, которую она хотела.
Веселый итальянец Франческо Пикколо, писатель и блестящий сценарист, видит поводы для счастья на каждом шагу. Удачно нашел место для парковки, провел жаркий август в городе, гуляя по вечерам с очаровательной женщиной, решил не стоять в очереди в супермаркете и почувствовал себя свободным человеком. Ему нравится даже то, что, казалось бы, нравиться не должно: дышать смогом, участвовать в уличных перебранках или смотреть телевизор при включенном радио. «Минуты будничного счастья» состоят из...
Все люди, даже самые некрасивые, когда узнаешь их ближе, становятся красивее.
Веселый итальянец Франческо Пикколо, писатель и блестящий сценарист, видит поводы для счастья на каждом шагу. Удачно нашел место для парковки, провел жаркий август в городе, гуляя по вечерам с очаровательной женщиной, решил не стоять в очереди в супермаркете и почувствовал себя свободным человеком. Ему нравится даже то, что, казалось бы, нравиться не должно: дышать смогом, участвовать в уличных перебранках или смотреть телевизор при включенном радио. «Минуты будничного счастья» состоят из...
Болезненная память на прочитанные книги: я помню, где их читал, чем занимался в ту пору, когда их читал, с кем о них говорил. Я снимаю книгу с полки — и иной раз достаточно обложки или запомнившихся слов, чтобы передо мной встали иные дни, возвращая тогдашние, всегда или почти всегда отчетливые переживания. Например, «Анна Каренина» сделала незабываемой зацементированную площадку в скверике у дороги, куда странной весной меня приводило каждый день после обеда нетерпение узнать, хватит ли Вронскому смелости сказать Анне, что они больше не должны видеться. Так же как обратный путь на пароходе из Туниса связан со страницами нестоящей, быть может, книги Перл Бак «Любовь богини», которую одолжил мне один из попутчиков, — к этому времени я успел прочитать все, что было у меня с собой. Непредвиденный случай: отправляясь на отдых, я обычно везу с собой больше книг, чем успею прочитать, но иногда случалось потом в поисках чтения обходить предлагающие скудный выбор киоски (увлекательнейшие поиски — обязательно что-нибудь найдешь).
Помню, как недели через две, после того как прочитал «Ночь нежна» Фицджеральда, я приехал в Париж и, выходя с вокзала, увидел щит с надписью огромными буквами: «Tendre est la nuit» — рекламу пуховых одеял. Помню, что «Праздник, который всегда с тобой» я прочел не где-нибудь, а именно в Париже. Помню невысокую каменную ограду, лежа на которой читал «Тропик Рака», уверенный, что никогда не прочту более важной книги. Всего Пруста я прочитал, сидя за письменным столом, как будто готовился к экзамену, и при этом с таким нажимом подчеркивал отдельные места, что прустовские тома в моей библиотеке навсегда распухли от подчеркиваний. Первыми двумя книгами, прочитанными в моем первом римском доме, были «Пена дней» и «Степь». А «Декамерона» в изящном издании я читал урывками в Неаполе, на рабочем месте.
Но я читал также — и до сих пор помню их — книги, которые совсем не обязательно помнить: биографии каких-то актеров и даже книжку Эроса Рамаццотти «Похищение туринской команды» — рассказ о действительно имевшем место в Буэнос-Айресе похищении «Ювентуса», когда ему предстояло играть в финале Межконтинентального кубка; что-то из книг, прочитанных в отрочестве, например, «Влюбленность и любовь» Альберони и «Иметь или быть?» Фромма. Странно, что мы читали Фромма. Я помню августовский день, когда мальчиком прочел от корки до корки «Длинное путешествие в центр мозга» Ренато и Розеллины Бальби, совершенно не понимая, зачем нужно это читать. Прекрасно помню голубую обложку «Дорогого Федерико» Сандры Мило — предмет для мастурбаций, но главной книгой для занятия онанизмом была для меня «Внутренняя жизнь» Моравии. Того же Моравии я два раза подряд прочел «Агостино» в карманной версии издательства «Бомпьяни», в которой какие-то страницы повторялись, а какие-то отсутствовали. Помню, хотя до сих пор не понимаю, почему они мне нравились, «Мы носили матроски» и «Немного солнца в холодной воде». Было время, когда — тоже не могу сказать почему — я не пропускал ни одной книги Лучано Де Крешенцо.
Я выбросил в окно (я действительно сделал это, после того как заставил себя дочитать до конца) «На дороге» Керуака и годами говорил, что книга мне понравилась, потому что полагалось так говорить.
И должен сказать, что никогда, при всем моем уважении к нему, не был большим поклонником Конрада. Слишком много кораблей, и штормов, и матросов, бегающих с кормы на нос и обратно.
Не вдохновляют меня и описания усилий, с которыми героини из девятнадцатого века затягивают себя в корсеты. Или события в деревне, или люди, лазающие по скалам с риском для жизни. Если действие книги или фильма начинается в городе и в наши дни, я с первых страниц или по первым кадрам чувствую, что у такой книги и такого фильма есть все шансы понравиться мне.
Когда речь идет об убийствах, я, неведомо почему, не гадаю, кто убийца. Это исключает для меня множество книг о преступлениях и возможных убийцах.
У меня по три экземпляра «Прекрасного ноября» Эрколе Патти и «Белой недели» Каррера: я постоянно забываю о том, что они у меня есть (не о том, что я их читал, а именно о том, что они у меня есть, — не странно ли?). А одной из самых счастливых минут в отрочестве была для меня минута, когда я подписал договор о рассрочке на издания «Эйнауди» и тут же поспешил к полкам, зная, что могу выбрать любые книги, какие захочу.
Веселый итальянец Франческо Пикколо, писатель и блестящий сценарист, видит поводы для счастья на каждом шагу. Удачно нашел место для парковки, провел жаркий август в городе, гуляя по вечерам с очаровательной женщиной, решил не стоять в очереди в супермаркете и почувствовал себя свободным человеком. Ему нравится даже то, что, казалось бы, нравиться не должно: дышать смогом, участвовать в уличных перебранках или смотреть телевизор при включенном радио. «Минуты будничного счастья» состоят из...
«Слово «Родина», заметим, в русской поэзии впервые ввёл в употребление Державин – имея в виду «малую родину» (страну именовали Отчизной); и вот оно уже начинает обживаться в стихах…».
16+ Захар Прилепин «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы». Документальное произведение, 2017 год. Читает Кирилл Петров (KabanMan). Время звучания: 23:28:00. В новую книгу «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы» вошли одиннадцать биографий писателей и поэтов Золотого века – от Державина и Дениса Давыдова до Чаадаева и Пушкина, – умевших держать в руке не только перо, но и оружие. Они сражались на Бородинском поле в 1812-м и вступали победителями в Париж, подавляли...
«…у Раевского тоже ни одно слово не устарело: не сегодня ли, снова забыв подвиги национальной славы, «дети робкие с изнеженной душой, / Чудесно исказя и нрав и разум свой / В очах невежества чтут модные уставы»?
16+ Захар Прилепин «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы». Документальное произведение, 2017 год. Читает Кирилл Петров (KabanMan). Время звучания: 23:28:00. В новую книгу «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы» вошли одиннадцать биографий писателей и поэтов Золотого века – от Державина и Дениса Давыдова до Чаадаева и Пушкина, – умевших держать в руке не только перо, но и оружие. Они сражались на Бородинском поле в 1812-м и вступали победителями в Париж, подавляли...
«Матвей Муравьёв-Апостол на завтраках утверждал, что России нужна республика, – и Бестужев был с ним согласен; на что Рылеев резонно отвечал, что, если объявят республику, – завтра русские снова выберут царя. Был, кстати говоря, прав.»
16+ Захар Прилепин «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы». Документальное произведение, 2017 год. Читает Кирилл Петров (KabanMan). Время звучания: 23:28:00. В новую книгу «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы» вошли одиннадцать биографий писателей и поэтов Золотого века – от Державина и Дениса Давыдова до Чаадаева и Пушкина, – умевших держать в руке не только перо, но и оружие. Они сражались на Бородинском поле в 1812-м и вступали победителями в Париж, подавляли...
«Заодно Аммалат-бек у Бестужева формулирует суть русской имперской политики: «Не русская храбрость, а русское великодушие победило меня. Не раб я, а товарищ их».
16+ Захар Прилепин «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы». Документальное произведение, 2017 год. Читает Кирилл Петров (KabanMan). Время звучания: 23:28:00. В новую книгу «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы» вошли одиннадцать биографий писателей и поэтов Золотого века – от Державина и Дениса Давыдова до Чаадаева и Пушкина, – умевших держать в руке не только перо, но и оружие. Они сражались на Бородинском поле в 1812-м и вступали победителями в Париж, подавляли...
«Человек без могилы, заслуживший не только смерть, но, может быть, и покой, Бестужев так и затаился с вечной виноградной кистью в руке, в строю, во второй шеренге, и отщипывает себе по ягодке: какой, всё же, невозможный позёр.
Лучшие вещи у него – самые короткие и простые, вроде «Вечера на бивуаке»: там всё без затей, и посему – как надо; из них родились «Выстрел» Пушкина и «Штосс» Лермонтова».
16+ Захар Прилепин «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы». Документальное произведение, 2017 год. Читает Кирилл Петров (KabanMan). Время звучания: 23:28:00. В новую книгу «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы» вошли одиннадцать биографий писателей и поэтов Золотого века – от Державина и Дениса Давыдова до Чаадаева и Пушкина, – умевших держать в руке не только перо, но и оружие. Они сражались на Бородинском поле в 1812-м и вступали победителями в Париж, подавляли...
«….новоявленная аристократия больше не воюет и о войне не пишет – ведь она выше этого. Народ, вместо аристократии, сам сочиняет себе военные песни; и получается у него хуже – его никто этому, увы, не учил. Новую аристократию придётся создавать по другим принципам: мы в плену у самозванцев.»
16+ Захар Прилепин «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы». Документальное произведение, 2017 год. Читает Кирилл Петров (KabanMan). Время звучания: 23:28:00. В новую книгу «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы» вошли одиннадцать биографий писателей и поэтов Золотого века – от Державина и Дениса Давыдова до Чаадаева и Пушкина, – умевших держать в руке не только перо, но и оружие. Они сражались на Бородинском поле в 1812-м и вступали победителями в Париж, подавляли...