Это кажется невозможным, но если представить мир, который не сотворен один раз навсегда, а такой, в котором каждый миг является мигом творения, - то есть мигом, в который мир создается заново вместе со всем своим прошлым, - то в таком представленном мире нет ничего невозможного.
P.S. Если, идя по улице, вы вдруг заметили, что на вас нет брюк, — значит, это сон и можно спокойно идти дальше. И вообще можно чувствовать себя свободнее.
В некотором экзистенциальном смысле слово, если оно настоящее, должно иногда отклоняться от норм правописания, — сказал Жуков. — Если бы ты сам был словом в словаре, ты бы это почувствовал.
В некотором экзистенциальном смысле слово, если оно настоящее, должно иногда отклоняться от норм правописания. Если бы ты сам был словом в словаре, ты бы это почуствовал.
Если, идя по улице, вы вдруг заметили, что на вас нет брюк, — значит, это сон и можно спокойно идти дальше. И вообще можно чувствовать себя свободнее.
Музыка, говорил Лейбниц, есть тайное математическое упражнение не умеющей себя вычислить души. Т. Толстая. "Два слова о Михаиле Гаёхо".
– «И мы еще дойдем до Ганга, и мы еще умрем в боях, чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя». Слыхали такие стихи? В детстве, в классе не помню каком, я долго ходил под впечатлением от этих вот строчек. И мечтал о такой именно Родине.
– А я мечтал о динозаврах...
– Я мечтал о Родине, протянувшейся от океана до океана, – повторил Ипполит, – и не имел на то надежды. А теперь мечта готова осуществиться, и даже более чем...
– ...Аляску там не продали. Порт-Артур наш, Босфор и Дарданеллы тоже, и не только. В Палестине пашут землю русские мужики. Верховый правитель там Жваслай Вожгожог, он же Чсоквой Кучмучум, – вы вслушайтесь. Жваслай Вожгожог – в этих словах не меньше русского национального, чем в каком-нибудь «Дыр бул щыл». А в имени Кучмучум – разве не чувствуем мы дыхание азиатских просторов? Не говоря уже о зулусском корне происхождения всех четырех слов.
Лично я полагаю, что юмор – главное доказательство бытия Божия, потому что если бы все создалось «само», то мир был бы чистой математикой, в которой нет места шутке, а мы наблюдаем совсем иное. Т. Толстая. "Два слова о Михаиле Гаёхо".
Король-отец: Здравствуйте, кузен. (шепотом) Что вы делаете, кузен? Зачем вы появляетесь перед подданными в таком виде?
Король (шепотом) Что? Значит, и вы тоже? Ха-ха-ха!
Король-отец: Что я тоже?
Король: Либо не на месте, либо дурак! Тот, кто не видит эту ткань, либо не на месте, либо дурак!
Король-отец: Дурак тот, кто видит эту ткань, бессовестный!
Это очень тяжело – жить в чужой стране. Здесь все это… ну как его… мили… милитаризовано… Все под барабан. Деревья в саду выстроены взводными колоннами. Птицы летают побатальонно. И кроме того, эти ужасные, освященные веками традиции, от которых уже совершенно нельзя жить. За обедом подают котлеты, потом желе из апельсинов, потом суп. Так установлено с девятого века. Цветы в саду пудрят. Кошек бреют, оставляя только бакенбарды и кисточку на хвосте. И все это нельзя нарушить – иначе погибнет государство. Я была бы очень терпелива, если бы Генрих был со мной. Но Генрих пропал, пропал Генрих! Как мне его найти, когда фрейлины ходят за мной строем! Только и жизнь, когда их уводят на учение… Очень трудно было передергать всех бородачей. Поймаешь бородача в коридоре, дернешь – но борода сидит как пришитая, бородач визжит – никакой радости. Говорят, новые ткачи бородатые, а фрейлины как раз маршируют на площади, готовятся к свадебному параду. Ткачи работают здесь. Войти, дернуть? Ах, как страшно! А вдруг и здесь Генриха нет! Вдруг его поймали и по традиции восьмого века под барабан отрубили ему на площади голову! Нет, чувствую я, чувствую – придется мне этого короля зарезать, а это так противно! Пойду к ткачам. Надену перчатки. У меня мозоли на пальцах от всех этих бород.