Мои цитаты из книг
— Нельзя ли выменять часы на еду, Лео? — спросил Пятьсот девятый.
— Сегодня ночью нельзя ничего выменивать. Даже золото.
— Можно есть печень, — заметил Карел.
— Что?
— Печень. Свежую печень. Если ее сразу же вырезать, она съедобна.
— Откуда вырезать?
— Из мертвецов.
— Откуда ты это знаешь, Карел? — спросил Агасфер через некоторое время.
— От Блатцека.
— Кто это Блатцек?
— Блатцек, в лагере Брюнн. Он сказал, это лучше, чем умереть самому. Покойники умерли, и их все равно сожгут. Он меня многому научил. Он мне показал, как прикидываться мертвым и как надо бежать, если сзади в тебя стреляют: зигзагом, неравномерно, то вскакивая, то припадая. А еще, как найти себе местечко в общей могиле, чтобы не задохнуться и ночью выбраться из груды тел. Блатцек многое умел.
— Ты тоже многое умеешь, Карел.
— Конечно. Иначе бы меня уже не было здесь.
Конец Второй мировой войны. В гитлеровском концлагере «Меллерн» от издевательств, голода и изнеможения умирают узники. Что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает им силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной тьме.
Когда веришь во что-то, страдания уже не так страшны.
Конец Второй мировой войны. В гитлеровском концлагере «Меллерн» от издевательств, голода и изнеможения умирают узники. Что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает им силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной тьме.
Наше воображение не умеет считать. И цифры не действуют на чувство - оно не становится от них сильнее. Оно умеет считать лишь до одного. Но и одного достаточно, если действительно чувствуешь.
Конец Второй мировой войны. В гитлеровском концлагере «Меллерн» от издевательств, голода и изнеможения умирают узники. Что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает им силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной тьме.
Но верить можно не только в Бога. На свете так много вещей, в которые можно верить.
Конец Второй мировой войны. В гитлеровском концлагере «Меллерн» от издевательств, голода и изнеможения умирают узники. Что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает им силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной тьме.
Это только в дурацких романах пишут, будто дух сломить нельзя. Я знал прекрасных людей, которых превращали в ревущую от боли скотину. Почти всякое сопротивление можно сломить, нужно только время и подходящие инструменты.
Конец Второй мировой войны. В гитлеровском концлагере «Меллерн» от издевательств, голода и изнеможения умирают узники. Что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает им силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной тьме.
- Коммунист? - спросил он. Пятьсот девятый покачал головой. - Социал-демократ? - Нет. - Кто ж тогда? Кем-то ты ведь должен быть. - Кусочком человеческой плоти, если угодно.
Конец Второй мировой войны. В гитлеровском концлагере «Меллерн» от издевательств, голода и изнеможения умирают узники. Что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает им силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной тьме.
-Это дешевая ирония. Ты прекрасно знаешь:без принуждения нельзя. Вначале, для защиты нового общества, оно необходимо. Позднее оно уже не понадобится.
- Понадобится,-возразил пятьсот девятый.-Никакая тирания не может обойтись без принуждения. И с кажды годом его нужно ей не меньше, а больше. Такова участь всякой тирании. И в этом ее неизбежный конец.
Конец Второй мировой войны. В гитлеровском концлагере «Меллерн» от издевательств, голода и изнеможения умирают узники. Что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает им силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной тьме.
Нас унизили, но мы не унижены.
Конец Второй мировой войны. В гитлеровском концлагере «Меллерн» от издевательств, голода и изнеможения умирают узники. Что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает им силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной тьме.
Смерть так же заразительна, как и тиф, и в одиночку, как ни сопротивляйся, очень легко загнуться, когда все вокруг только и делают, что подыхают.
Конец Второй мировой войны. В гитлеровском концлагере «Меллерн» от издевательств, голода и изнеможения умирают узники. Что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает им силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной тьме.
Их подвозили в тачках, на грубо сколоченных носилках, складывали в коридорах казармы СС, срывали с них завшивевшие лохмотья, сжигали рвань, после чего доставляли в душевые СС.
Многие не понимали, что с ними собирались сделать; они тупо сидели и лежали в коридорах. Некоторые ожили только тогда, когда пар прорвался сквозь открытые двери. Они закряхтели и в страхе стали отползать назад.
— Мыться! Мыться! — кричали их товарищи. — Вам надо помыться.
Но все было тщетно. Вцепившись друг в друга, скелеты со стоном потянулись, как раки, к выходу. Для них мытье и пар были синонимом газовых крематорских камер. Им показали мыло и полотенце. Никакой реакции. Они и это уже проходили: так заманивали узников в газовые камеры. Только после того, как мимо них провели первую группу помытых узников и те кивками и словами подтвердили, что это горячая вода и купание, а не газ, они успокоились.
Пар клубами валил с облицованных кафелем стен. Теплая вода была, как теплые руки. Погрузившись в эту воду, узники, тонкими руками и распухшими суставами приподымались и плескались в ней. Всякое затвердевшее на теле дерьмо стало отмокать. Скользившая по иссушенной коже мыльная пена растворяла грязь.
Тепло проникало глубже, чем до костей. Теплая вода! Они забыли, что это такое. Они лежали в воде, осязая ее, и для многих она впервые стала символом свободы и избавления.
Бухер сидел рядом с Лебенталем и Бергером. Тепло пропитывало их. Это было какое-то животное ощущение счастья. Счастье возрождения; это была жизнь, которая возникла из пепла и которая теперь возвращалась в замерзшую кровь и в доведенные до изнеможения клетки. В этом было что-то растениеподобное; водяное солнце, которое ласкало и будило считавшиеся мертвыми зародыши. Вместе с грязными корками кожи растворялись грязные корки души. Они ощущали защищенность. Защищенность в элементарном: в тепле. Как пещерный человек перед первым огнем.
Им раздали полотенца. Они насухо вытирались, с удивлением рассматривая свою кожу. Она все еще была бледной и пятнистой от голода, им же она казалась нежно-белой.
Им принесли со склада чистые вещи. Они ощупывали и разглядывали их, прежде чем надеть. Потом их отвели в другое помещение. Мытье оживило, но вместе с тем очень утомило. Хоть и вялые, они были готовы поверить в другие чудеса.
Помещение, уставленное кроватями, их мало удивило. Окинув взглядом кроватные ряды, они хотели проследовать дальше.
— Вот, — сказал сопровождавший их американец. Они уставились на него.
— Это для нас?
— Да. Чтобы спать.
— Для какого количества?
Лебенталь показал на ближайшую кровать, потом на себя и Бухера и спросил:
— Для двоих? — Потом показал на Бергера и поднял три пальца. — Или для троих?
Американец ухмыльнулся. Он подошел к Лебенталю и тихонько подтолкнул его к первой кровати, потом Бухера — ко второй, а Бергера и Зульцбахера — к стоявшим рядом.
— Вот так, — проговорил он. — Каждому по кровати! С одеялом!
— Я сдаюсь, — объявил Лебенталь. — Подушки тоже есть.
Конец Второй мировой войны. В гитлеровском концлагере «Меллерн» от издевательств, голода и изнеможения умирают узники. Что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает им силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной тьме.