Каждый раз человечество возвращается к той же исходной точке. Уже целый миллион лет вы уныло размножаетесь и столь же уныло истребляете один другого. К чему? Ни один мудрец не ответит на мой вопрос. Кто извлекает для себя пользу из всего этого? Только лишь горстка знати и ничтожных самозванных монархов, которые пренебрегают вами и сочтут себя оскверненными, если вы прикоснетесь к ним, и захлопнут дверь у вас перед носом, если вы постучитесь к ним. На них вы трудитесь, как рабы, за них вы сражаетесь и умираете (и гордитесь этим к тому же вместо того, чтобы почитать себя опозоренными) . Само наличие этих людей — удар по вашему достоинству, хотя вы и страшитесь это признать. Они не более чем попрошайки, которых вы из милости кормите, по эти попрошайки взирают на вас, как филантропы на жалких нищих. Такой филантроп обращается с вами, как господин со своим рабом, и слышит в ответ речь раба, обращенную к господину. Вы не устаете кланяться им, хотя в глубине души — если у вас еще сохранилась душа — презираете себя за это.
Раньше, на Родине, Лидия сама себе казалась очень умной. А здесь все оказались такие же умные, наперед все просчитывают. «Цю-юрихь»
Вот тут-то она и поняла смысл швейцарской жизни. Лидии открылось, что счастье выражается здесь цифрами. Больше цифра — больше счастье. Не одними голыми цифрами, а с большими тонкостями: должны ещё быть люди, которые бы оценивали твой успех, догадывались бы о твоем уме и таланте по неприметным признакам. Забор два раза в год красила... Новые цветы на террасе посадила... Занавески английские повесила... Кто понимает... Туфли Балли, пальто Лоден. Эмилии Карловны нет, поглядела бы.«Цю-юрихь»
Бедный мой любимый дом, брошенный, отданный в чужие руки... крыльцо... и ступени, и двери... Стены твои, твой очаг... Что ты наделала... что ты наделал... Вместо теперешних трех мог быть один, совсем другой. Или не один... что мы наделали...
Это не какие-то две глупые клетки рвутся навстречу друг другу для бездумного продолжения рода, это каждая клетка, каждый волосок, все существо жаждет войти друг в друга и замереть, соединившись. Это единая плоть вопит о себе, горько плачет...
Американские психологи придумали, что мир делится на победителей и побежденных. Это неправда - так бывает только на стадионах и конкурсах. А в человеческой жизни иначе, по-другому...Может быть, есть какой-то закон, но я его не знаю, хотя постоянно чувствую его присутствие: победители и побежденные меняются местами. Первые становятся последними, а последние обладают дарами, не предназначенными для победителей, - нищий радуется тарелке супа, а богатый страдает, не зная, кому оставить завещание... И во всем этом много мудрости, иронии и пищи для размышления.
Ей казалось, что французскому языку не хватает серьёзности, - но в этом и вся прелесть. Слова, облаченные в струящийся шёлк и прозрачный тюль, скользят по натёртому паркету, делают танцевальные па, приветствуют друг друга, снимая невидимые шляпы
Эта мысль легла ей на душу подобно тому, как вечернее шёлковое платье нежно ложится на обнажённое плечико танцовщицы в сверкающем свете люстр. Она не будет гулять вечером по Елисейским полям, не будет пить кофе на Больших бульварах и не выучит этот удивительный язык.
Получается, что это единственная фигура, обладающая всей полнотой власти.
Как объяснить эту странную тягу, это ощущение, будто ты попадаешь в совсем другой мир? Элени не находила слов, чтобы рассказать о своём тайном бегстве, о той стороне жизни, которая принадлежала только ей и где обуревала не ведомая прежде жажда познать что-то новое.
Победа, о которой никто не знает, утрачивает свой вкус.