Вся низость и жестокость нашей цивилизации выражена в пошлейшем афоризме: "У счастливых народов нет истории"
Но иной раз нужно больше мужества для того, чтобы жить, чем для того, чтобы покончить с собой.
Раньше я был чересчур молод. Во всем держался золотой середины. А теперь понял, что действовать, и любить, и страдать — это и значит жить по-настоящему, но лишь в той мере, в какой твоя душа, став совершенно прозрачной, принимает судьбу как слитный отсвет радужного спектра радостей и страстей, неизменного для всех нас.
Мир вечно твердит одну и ту же фразу. И на этом терпеливом повторении, на этой истине, ведущей от звезды к звезде, зиждется свобода, избавляющая нас от самих себя. Но вторая ее опора — это столь же упорная истина, ведущая от смерти к смерти.
Мерсо искал слово или целую фразу, в которых воплотилась бы надежда его измученного тревогой сердца. Он так был слаб, что искал опору в четких формулировках. Вся ночь и весь день прошли в упорной борьбе с этим словом, с этим образом, от которого должен теперь зависеть его взгляд на жизнь, радостным или зловещим видением, в котором представало перед ним будущее.
Мысли о свободе и независимости рождаются лишь у того, кто ещё живёт надеждой.
Посмотришь на собственную жизнь, на её тайный смысл — и в тебе закипают слёзы. Как в этом небе. Ведь оно — и дождь, и солнце, и полдень, и полночь. Ах, Загрей! Я думаю о тех губах, которые мне довелось целовать, о бедном ребёнке, которым я был, о безумии жизни и о честолюбивых замыслах, которые порой мною овладевают. Всё это, вместе взятое, и есть моё «я». Уверяю вас, в моей жизни бывают моменты, когда вы просто не узнали бы меня. Чрезмерность горя, неохватность счастья — вот мой удел, только выразить это я не умею.
У нас нет времени, чтобы стать самим собой. Его хватает лишь на то, чтобы быть счастливым.
Кто полностью доверяет жизни, тому она волей-неволей отвечает тем же.
Счастье само по себе есть род долготерпения.