— Великий Торн, почему я не могу сделать счастливыми всех? — прошептала она со слезами на глазах. — Почему судьба одарила меня волшебной силой, которую я не могу использовать? Это такая мука быть всесильной и чувствовать свое бессилие. Мое сердце разрывается от боли, и никто на свете даже не подозревает об этом…
Жую траву, обгладываю ветки. На Жевунов глядеть не тянет, хоть убей. Простите, людоеды, мои предки. За то, что перестал я есть людей!
Да и к чему думать о смерти, когда солнышко светит в небе, ноги еще слушаются, а сердце — бьется!
Когда вопль звучит так тихо, это всегда страшнее.
Не тратьте время на очевидные вещи. Пишите о том, что Вас волнует, особенно если никому больше до этого нет дела.
Уродство живет внутри. Быть уродом значит быть гадким, злым человеком.
Требуется молодая секретарша. Умение печатать необяз. Звонить мистеру Сандерсу. Господи, если ему не нужно, что бы она печатала, то что же ему от неё нужно?
Говорят, хорошая прислуга - это как настоящая любовь. Одна на всю жизнь
Впервые меня назвали уродиной, когда мне было тринадцать. Богатый дружок моего братца Карлтона, во время охоты.
— Почему ты плачешь, детка? — встревожилась Константайн.
Я рассказала, как назвал меня тот мальчишка, а слезы рекой текли по лицу.
— Да ну? А ты и вправду уродина?
Я растерянно моргнула:
— Как это?
— Слушай внимательно, Евгения. (Константайн была единственной, кто время от времени соблюдал мамино правило.) Уродство живет внутри. Быть уродом значит быть гадким, злым человеком. Ты что, из таких?
— Не знаю. Наверное, нет, — разрыдалась я снова.
Константайн присела рядом, за кухонный стол. Я услышала, как скрипнули ее воспаленные суставы. Она крепко прижала к моей ладони свой большой палец, что означало на нашем языке «слушай и запоминай».
— Каждое утро, пока не помрешь и тебя не закопают в землю, тебе придется принимать это решение. — Константайн сидела так близко, что я могла разглядеть поры на ее черной коже. — Тебе придется спрашивать себя: «Собираюсь ли я поверить в то, что сегодня эти дураки скажут обо мне?»
Она не убирала палец от моей ладошки. Я кивнула в знак того, что понимаю. Я была достаточно сообразительной, чтобы точно знать — она говорит о белых людях. И хотя я все еще чувствовала себя несчастной и знала, что, скорее всего, действительно некрасива, Константайн впервые говорила со мной так, словно я не была белым ребенком своей матери. Всю жизнь мне втолковывали, что значит быть девочкой, как именно следует думать о политике, о цветных. Но палец Константайн, крепко прижатый к моей ладони, помог понять, что на самом деле я могу выбирать, во что верить.
Уродство живет внутри. Быть уродом значит быть гадким, злым человеком.