Сразу потом начали приезжать больные. Сначала немного, потом до ста человек в день.
Каким он был? Веселый. Артистичный. Блестящий. Его повседневность, его домашняя жизнь не была похожа в своих внешних формах на житие строгого и замкнутого подвижника — подвижническим был внутренний смысл этой жизни.
…Каким он был? Замкнутый. Закрытый. Не терпящий фамильярности. Высоко ценил дистанцию в общении, умел ее поддерживать. Раскрывался, и то, видимо, не очень, только узкому кругу ближайших друзей.
Веселясь, играя, перемещал он черты повседневности в создаваемые им художественные миры. "Вслед за дамой в комнату входил развинченной походкой, в матросской шапке, малый лет семи с необыкновенно надменной физиономией, вымазанной соевым шоколадом..." ("Театральный роман"). Домашние смеялись - это был верный портрет младшего сына Елены Сергеевны. "Старший, Женечка, обижался, - рассказывала она нам в один из ноябрьских дней 1969 года, - что Сережка есть в книгах Михаила Афанасьевича, а его нет. - Знаешь, Женя, это можно, - серьезно отвечал Булгаков, - но денег стоит! Если, например, я напишу: "Мимо скамейки, где сидела Маргарита, прошел молодой человек", - про тебя напишу, то это будет стоить - три рубля. Если напишу - "красивый молодой человек" - это уже на пять рублей. А если - "какой красивый! - подумала Маргарита", то это - десять рублей!".
– Запоминается всегда самое хорошее. – Саныч дышал в кулаки. – И самое плохое. Плохого много слишком, и с каждым разом все хуже и хуже.
"Хорошо во время войны жить могут совсем немногие, как правило, это далеко не лучшие люди."
Школьники вечно завидуют пенсионерам. Не знают, что у субботнего настроения всегда есть утро понедельника.
Причёсывался Ковалец тоже непросто. Расчёска у него была алюминиевая, с длинными острыми зубцами, блестящая, сбоку пилочка для ногтей, а на конце что-то вроде ложечки, приспособление неизвестного назначения — Саныч полагал, что ковырялка для ушей. Сам Ковалец утверждал, что в ложке этой растапливают воск, который втирают в волосы для придания им блеска и устойчивости. Эту выдающуюся расчёску Ковалец снял с одного ефрейтора, а потом долго кипятил на предмет избавления от немецкого духа и спиртом протирал трижды, а после всех полагающихся процедур вставил в рукоять от бритвы, и когда надо было причесаться публично, красивым движением выщёлкивал её и, тряхнув чубом, изысканно совершал туалет.— У нас у соседей собачка была, звали Кузнечиком, — сказал Саныч. — Она очень чесаться любила. Чесалась-чесалась, чесалась-чесалась, чешется — и скулит от удовольствия... — Саныч похлопал Ковальца по плечу и добавил: — Очень быстро облысела.
— Это птица счастья, — пояснил Саныч. — Её надо к потолку подвешивать, она удачу приносит. — Удачи нам не хватает, — заметила Алевтина. — Правда, спасибо. Не знаю, может, мне показалось, что подарок ей понравился. Вообще редко когда подарок не нравится, это надо совсем быть придурком.
— У нас ещё рыбалка!Ни о какой рыбалке мне думать не хотелось, хотелось подремать, а потом ещё поесть. Но Саныч был неумолим.— Я сто лет на рыбалке не был, — помотал он головой.— Летом же...— Летом совсем не то, — возразил Саныч. — Любой дурак может — вода, берег... Не то это. Рыбалка только зимой рыбалка. Это совсем другое дело!
Тринадцать лет прошло, все улеглось, можно взглянуть по-новому. А то мне кажется, мы начинаем забывать. То есть не хотим помнить. А это опасно, правда ведь? Если мы в пятьдесят восьмом уже не помним, то что потом будет?