– А что ж, Москва не Россия, по-твоему? – заступился за столицу Стас. – Нет, не Россия. Москва – желвак на здоровом теле нации, – отозвался Арнольд, тяжко вздохнув.
– Будем пить, что есть, – бодро сказал я Надюхе. – Деньги, пожалуйста, вперед! – попросила она, продолжая рассматривать кусочек неба в окне. – Надежда, ты же меня знаешь! – неуклюже возмутился я. – Знаю, поэтому деньги, пожалуйста, вперед…
у тебя деньги будут, много денег, потому что есть такой закон: чем писатель меньше пишет, тем больше у него денег!
Меня его мать не любит. Говорит – спаиваю. А моя жена Витька ненавидит. Тоже говорит – спаивает. Диалектика!
Если поэт, неважно – столичный или провинциальный, читает за столом хотя бы одну свою строчку, он уже не остановится, пока не вывалит вам на голову весь накопившийся в его душе стихотворный мусор. Такие поползновения нужно давить в зародыше.
Я вообще заметил, что чаще всего привилегии передаются половым путем.
– А кого же еще? Ты читаешь [масонскую] энциклопедию-то? – Дочитываю… А как ты думаешь, в Советском Союзе есть масоны? – Точно не знаю, но по полезным ископаемым мы на первом месте. Должны быть.
В этом, кстати, и заключается главное, базисное свинство бытия: осуществить мечту можно только за счет тех сил, какие обычно тратятся на борьбу за жизнь. Замкнутый круг. И разорвать его невозможно. Почти… Тех, кому это удалось, можно сосчитать по пальцам.
Они познакомились в утренней очереди за вином, разговорились, и Гера пожаловался на ужасное самочувствие, а все потому, что вчера он умудрился смешать в своем бедном организме портвейн, водку, красное сухое, коньяк и тройной одеколон… «Разве можно мешать напитки!» – изумился Светлов. «Я эклектик», – грустно молвил Гера.
жена заметила, что это чисто русская традиция: нестреляющая Царь-пушка, незвонящий Царь-колокол и непечатающиеся поэты...