Профессор улыбнулся. Как он может плохо ее знать, если она прослушала у него курс лекций? Манера слушать у каждого своя, поэтому, если хочешь человека узнать, посади его слушать лекцию.
Все относительно, - сказал Коммерсант. Он был относительно небольшой коммерсант, и это заставило его исповедовать теорию относительности...
Его бы все равно убили, - резонно заметил Коммерсант. - Что же лучше: чтоб убили одного или семерых? Простая арифметика. - Не такая простая, если приходится умирать самому.
Поступок Коммерсанта был безукоризнен с точки зрения логики, а если нас нельзя упрекнуть с точки зрения логики, то все остальные упреки беспочвенны и нелепы.
Жил-был Психиатр. Он лечил людей от ложных представлений (если исходить из того, что истина известна нормальному человеку)...
«Это что ещё за штуки!» — Утром крикнул папа Фиттих. Мама, взяв его за руки, Говорит: «Не надо бить их!”
Присутствие не требует усилий, человеку оно ближе, чем дыхание. Присутствие можно только допустить и признать. Если человек пытается что-то делать для того, чтобы оно состоялось, он, скорее всего, уходит куда-то в сторону или даже мешает проявлению присутствия.
Пока я не знаю, кто я есть на самом деле, моей жизнью в значительной мере управляют мои страхи. Возможно, именно страх порождает веру в начало и конец. Именно страх потерять себя питает и поддерживает мое стремление выжить и продолжать существование, и больше всего я хочу и боюсь исчезновения моего «я». Из страха перед слабостью я стараюсь обрести контроль над ситуацией; из страха перед близостью держусь отстраненно; из страха перед подчинением пытаюсь доминировать; из страха перед заурядностью ищу оригинальности. Причины для страха неисчерпаемы, ибо, преодолев один страх, я заменяю его другим.
Присутствие — наша неотъемлемая способность, но мы постоянно мешаем ей собственными ожиданиями, побуждениями и интерпретациями. Мы почти не бываем дома. Для того чтобы вновь обрести забытую свободу, нужно избавиться от всех этих проекций и тем самым создать возможность присутствия.
Я демонстративно молчал, не обращая внимания на беснующуюся девушку, и отбивал ногой ритм. Работал хронометром. Ругательства Долгунаты не отличались разнообразием, мне даже стало скучно и почему-то вспомнился лейтенант Синцов – вот кто был истинным виртуозом матерной словесности. Он мог переложить на ненормативную лексику даже «Войну и мир» таким образом, что роман не только бы не потерял ни капли своей культурологической значимости, но и приобрел бы новые краски, которые сделали бы его ещё более популярным.