"Неужто женщина и вправду совершенно аморальное существо, как утверждают немецкие пессимисты?" - спрашивал он себя, ворочаясь с боку на бок, и не мог ни уснуть, ни взяться за книгу. Через час он встал и нашел в аптечке сильно действующий снотворный порошок. Еще через час, опасаясь провести бессонную ночь наедине со своими мыслями, он принял второй порошок. Он проделал это еще два раза, с часовыми перерывами. Но снотворное действовало так медленно, что когда он, наконец, уснул, уже светало.
Она поглядела на него с таким упреком, что в глазах ее не осталось и следа смертельного ужаса. Слова и те не могли бы яснее выразить ее ответ: "Зачем же мне жить, если не для тебя".
- А я чувствую, что я самая счастливая женщина на свете. Я так счастлива, что готова плакать, только не хочется. Ты меня ужасно напугал. Одно время мне казалось, что я могу тебя потерять. У Ли Бартона радостно забилось сердце. Ни слова о том, что она сама могла погибнуть! Так вот она, подлинная, испытанная любовь, великая любовь, когда забываешь себя, помня только о любимом. - А я - самый гордый человек на свете, - сказал он, - потому что моя жена - самая храбрая женщина на свете.
- Что это вы там делали? - окликнул их один из капитанов яхт-клуба. - Просто дурачились? - Вот именно, - с улыбкой отвечала Ида Бартон. - Вы же знаете, мы - типичные деревенские дурачки, - подтвердил ее муж.
- Я хотела покаяться в том, - продолжала она, - что я совсем на него не рассердилась. Мне было только очень грустно и очень жаль его. Все дело в том, что я и сама немножко... вернее, совсем не немножко, увлеклась им. Потому я вчера вечером и была к нему так снисходительна. Я ведь не дура. Я знала, что это случится. И мне - знаю, знаю, я слабая, тщеславная женщина, - мне было приятно, что такой человек из-за меня потерял голову. Я его поощряла. Мне нет оправдания. Если б я его не поощряла, того, что было вчера, не случилось бы. Это не он, а я виновата, что он звал меня уехать. А я сказала - нет, это невозможно, а почему - ты сам понимаешь, я и повторять не буду. Я обошлась с ним ласково, очень ласково. Я позволила ему обнять меня, не ушла от него и первый раз - потому что это был и самый, самый последний раз, - позволила ему поцеловать меня, а себе - ответить на его поцелуй. Я знаю, ты поймешь - это было прощание. Я ведь не любила Санни. И не люблю. Я всегда любила тебя, только тебя.
Несколько минут он кое-что быстро писал, а потом начал читать вслух:
"Я должен раз и навсегда запомнить, что каждый человек достоин уважения, если только он не считает себя лучше других".
"Как бы я ни был пьян, я должен оставаться джентльменом. Джентльмен - это человек, который всегда вежлив. Примечание: лучше не напиваться пьяным".
"Играя с мужчинами в мужскую игру, я должен вести себя, как мужчина".
"Крепкое словцо, вовремя и к месту сказанное, облегчает душу. Частая ругань лишает ругательство смысла. Примечание: ругань не сделает карты хорошими, а ветер - попутным".
"Мужчине не разрешается забывать, что он мужчина. Такое разрешение не купишь за десять тысяч фунтов".
Он презирал бокс. Это была ненавистная игра ненавистных гринго. Начал он ее в роли снаряда для тренировки только потому, что умирал с голоду. То, что он был словно создан для бокса, ничего для него не значило. Он это занятие ненавидел. До своего появления в Хунте Ривера не выступал за деньги, а потом убедился, что это легкий заработок. Не первый из сынов человеческих преуспевал он в профессии, им самим презираемой.
Быть в каюте наедине с этим человеком похоже было на то, как если бы я был в клетке с тигром.
Злобность этого человека пахла кровью; она не нуждалась в словах для своего выражения.
Да, со всем моим футуристическим презрением к женщине я всегда вновь и вновь поддавался этим чарам – чарам тайны женщины.
Я не создаю себе иллюзий – боже меня упаси! Женщина, ищущая любви, воительница и победительница, хрупкая и свирепая, нежная и жестокая, гордая, как Люцифер, и лишенная всякого самолюбия, представляет вечный, почти болезненный интерес для мыслителя. Где источник того огня, что прорывается сквозь все ее противоречия, сквозь ее низменные инстинкты? Откуда эта ненасытная жажда жизни, вечная жажда жизни – жизни на нашей планете? Иногда мне это кажется чем-то ужасным, бесстыдным и бездушным. Иногда меня это сердит. А иногда я преклоняюсь перед величием этой тайны. Нет, нельзя убежать от женщины. Как дикарь всегда возвращается в темный бор, где обитают злые духи, а может быть, боги, так и я всегда возвращаюсь к созерцанию женщины.