Весь его (Прыща) организм и душа были полем жестокой битвы, которая зовётся юностью. Вожделения в нём не затихали, и когда они не были прямо или явно половыми, то выливались в меланхолию, глубокую и слезливую чувствительность или крепкую, с душком, религиозность. В уме его и чувствах, как на лице, всё время шла вулканическая работа, всё время саднило и свербело. У него бывали приступы неистовой праведности, когда он убивался из-за своих пороков, вслед за чем впадал в меланхолическую лень, близкую к прострации; уныние сменялось спячкой. После он долго ещё ходил, как в дурмане, вялый и обалделый.
– Выпью я, вот что. – До завтрака? – До всего.
Хуже, чем насквозь, не промокнешь.
Эрнест сидел на газетах, и, когда подошел мистер Причард, он вытащил из-под себя двойной лист и протянул ему. – Самая нужная вещь на свете, – сказал он. – Годится для чего угодно, кроме чтения.
Иногда просто надоедает. Катаешь на этом проклятом автобусе взад и вперед, взад и вперед. Иногда кажется, плюнул бы и уехал в холмы. Я читал про капитана парома в Нью-Йорке – как-то раз он взял курс в открытое море, и с тех пор о нем не слышали. Может быть, утонул, а может, причалил к какому-нибудь острову. Я его понимаю.
Он отказался от свободы, а потом и забыл, что это такое.
Хуан заслонял собой весь мир, а она - она знала это - ничего ему не заслоняла.
Старый мост еще не снесло, а вам уже новый не нравится, который еще не построили.
Дурацкая западня. Привыкаешь к чему-то, а потом начинаешь думать, что тебе нравится.
Не нажив добра и мебели, они притащили с востока что имели - свои предрассудки и свою политику.