Дети, заметив, как старец брызгает на меня из ведра, решили, что началась игра. Мы и сказать ничего не успели. Они похватали чашки, вазы, ведра. Понеслись ко все еще стоящему посреди храма чану, набрали в свои емкости воду, и… понеслась душа в рай, как высказался Диен.
Если он не смог нас переубедить в опасности затеи, то решил принять в ней непосредственное участие, чтобы хоть как-то обезопасить.
— Э? Какой проводник? Вы рехнулись? Я вообще экзамен сдавал, а тут меня опа и засосало куда-то, — удивился юноша, а застонали уже все мы.
— Мать твою за ногу, откроешь ты эту чертову дверь или нет?! У меня заряды кончаются.
— Как же вам удалось вернуться? Из межпространства еще никто не возвращался живым и относительно здоровым. Или это снова твои проделки? — на меня устремился взгляд, полный ненависти.
— Я понимаю, что мы вас разочаровали, — начал покаянно хидр. — Но нас оттуда просто выгнали. Представляете? Нигде мы не ко двору. И что за несправедливость?
— Представил тебя в жарком бою, как раз такой, как у вас был с наемниками. А тут ты вдруг останавливаешься и просишь: «Минуту внимания, отдохните, мне почесаться надо, чешуя колется».
Мойка посуды - это с философской точки зрения пережиток. При социализме, когда общественное производство будет поднято на недосягаемую высоту, такой, например, примитивный предмет, как чайный стакан, почти ничего не будет стоить, так что его, вместо того чтобы мыть, гораздо выгоднее будет просто выбросить за окно и взять другой, чистый.
it’s impossible to protect anyone completely without enslaving them.
Дети – как семена. Если их посадить в плодородную землю – из них вырастут красивые и яркие цветы. Прохожие будут радоваться и умиляться, глядя на их тонкие трепещущие на ветру лепестки. А если их бросить в асфальт – они или не вырастут, или обрастут шипами, причиняющими боль каждому, кто решит прикоснуться.
— Мам, ты что, откармливаешь меня, чтобы на суде все увидели, как ты обо мне заботишься? — не выдержал юноша в конце концов.