Жизнь получает особую остроту, когда висит на волоске. Человек по природе игрок, а жизнь - самая крупная его ставка. Чем больше риск, тем острее ощущение.
На плоском дощатом прилавке, не в центре его, откуда не выскочишь, а с краю, на тряпочке выставлен ржаной, домашней выпечки хлеб, аккуратно порезанный на равные округлые ломти. А рядом и вовсе чудное, белое, длинное: Колька увидел, будто споткнулся на ходу. Уставился завороженно.
Сашка его легонечко в бок шуркнул:
– Чево, как баран на новые ворота-то… Батон это! Белая такая булка, в кино показывали…
Прошептал, а у самого в горле как кусок глины завяз, ни проглотить, ни выплюнуть. А все этот чертов батон, который перед глазами у них маячил.
Видел Сашка в одном довоенном кино: будто прямо на улице булочная стоит, а кто-то заходит и покупает вот такое белое… И говорит: “Батон, мол, купил!” Неужто не понарошку продавали? Да без карточек! Да прям целиком!
Он говорил совсем тихо, так, чтобы его не могли услышать соседи, ибо любовь никогда не говорит полным голосом; но разве существует на свете столь нечуткое женское ухо, которое не уловило бы самого невнятного шепота, если он исходит из уст возлюбленного?
Ибо нет более чопорных и неумолимых дуэний, чем состарившиеся кокетки.
Барон, надо признаться, подобно большинству великих людей, был до того преисполнен сознания собственного достоинства, что никогда не снисходил ни до какой иной шутки, кроме разве что в высшей степени плоской.
Нет более чопорных и неумолимых дуэний, чем состарившиеся кокетки.
Любовь никогда не говорит полным голосом.
Ужин протекал весело или, во всяком случае, шумно, ибо гости были счастливыми обладателями того благословенного аппетита, который сопутствует пустым кошелькам и горному воздуху.
... нет более чопорных и неумолимых дуэний, чем состарившиеся кокетки.
... когда стол уставлен веселым старым вином, самая плоская шутка хозяина становится неотразимой.