Творчество, как его понимает Кафка, берет свое начало в тщеславии и жажде наслаждений.
Стал этот сад вроде общественного: входи и играй хоть целый день – никто не окрикнет, не прогонит... Ушел хозяин сада в поющий розовый мир, куда и Сережа уйдет когда-нибудь.
Зима - это так длинно, так бесконечно... И как же перенести, что они уедут, а он нет? Будут жить без него, далеко, и им всё равно, всё равно! И поедут на поезде, и он бы поехал на поезде, - а его не берут! Всё вместе было - ужасная обида и страданье. Но он умел высказать своё страданье только самыми простыми словами:
- Я хочу в Холмогоры! Я хочу в Холмогоры!
Он каждый раз сознает, что совершает преступление, что тётя Паша будет ругаться, а он будет плакать, - и она ругается, и он плачет, но в глубине души у него удовлетворение: поругались, поплакали- глядишь, и провели время не без событий.
Сколько ненужных слов у взрослых!
Как вспомню, что уже скоро первое сентября, — так мне нехорошо, так нехорошо…
У одних ребят есть папы, у других нет. У Сережи тоже нет: его папа убит на войне; Сережа видел его только на карточке. Иногда мама целовала карточку и Сереже давала целовать. Он с готовностью прикладывал губы к стеклу, затуманившемуся от маминого дыхания, но любви не чувствовал: он не мог любить того, кого видел только на карточке.
На левой руке выше локтя два голубя целовались клювами, над ними были венок и корона, ниже локтя — репа, проткнутая стрелой, и внизу написано большими буквами: «Муся».
- Разве можно допустить, - возразила мама, - чтобы ребёнок критиковал взрослых? Если дети примутся нас критиковать - как мы их будем воспитывать? Ребёнок должен уважать взрослых.
- Да за что ему, помилуй, уважать этого олуха! - сказал Коростелёв.
- Обязан уважать. У него даже мысль не должна возникнуть, что взрослый может быть олухом. Пусть сначала дорастёт до этого самого Петра Ильича, а потом уж его критикует.
- По-моему, - сказал Коростелёв, - он давно умственно перерос Петра Ильича. И ни по какой педагогике нельзя взыскивать с парня за то, что он дурака назвал дураком.
ничто любимое не может быть обузой