Мои цитаты из книг
Не пытайся меня защитить. Если я допускаю ошибки, то это мои ошибки и больше ничьи.
Жан ле Фламбёр бежал из тюрьмы, но всё ещё не на свободе. Чтобы отплатить долг, ему придётся взломать разум живого бога. Но когда ставки раскрыты, Жан должен решить, насколько далеко он готов зайти в этом деле.
Продолжение экстраординарного дебюта Ханну Райяниеми, несомненно, укрепит позиции одного из наиболее многообещающих новых голосов, зазвучавших в жанре в этом столетии.
I’m not much of a chess player, but there is an aspect of the game that I find fascinating. After a while, you can almost see lines of force between the pieces. Areas of danger where it is physically impossible to move pieces into. Clouds of possibility, forbidden zones.
Жан ле Фламбёр бежал из тюрьмы, но всё ещё не на свободе. Чтобы отплатить долг, ему придётся взломать разум живого бога. Но когда ставки раскрыты, Жан должен решить, насколько далеко он готов зайти в этом деле.
Продолжение экстраординарного дебюта Ханну Райяниеми, несомненно, укрепит позиции одного из наиболее многообещающих новых голосов, зазвучавших в жанре в этом столетии.
Я чувствую себя так, будто жонглирую восьмигранными кубиками Рубика и одновременно пытаюсь их собрать. И каждый раз, когда один из них падает, Бог убивает миллиард котят.
Жан ле Фламбёр бежал из тюрьмы, но всё ещё не на свободе. Чтобы отплатить долг, ему придётся взломать разум живого бога. Но когда ставки раскрыты, Жан должен решить, насколько далеко он готов зайти в этом деле.
Продолжение экстраординарного дебюта Ханну Райяниеми, несомненно, укрепит позиции одного из наиболее многообещающих новых голосов, зазвучавших в жанре в этом столетии.
‘Don’t give up,’ the boy says. ‘I learned that a long time ago. If reality is not what you want it to be, change it. You should not accept anything blindly, not death, not immortality.’
Жан ле Фламбёр бежал из тюрьмы, но всё ещё не на свободе. Чтобы отплатить долг, ему придётся взломать разум живого бога. Но когда ставки раскрыты, Жан должен решить, насколько далеко он готов зайти в этом деле.
Продолжение экстраординарного дебюта Ханну Райяниеми, несомненно, укрепит позиции одного из наиболее многообещающих новых голосов, зазвучавших в жанре в этом столетии.
Вечно оставаться собой - вот цена, которую приходится платить за бессмертие.
Жан ле Фламбёр бежал из тюрьмы, но всё ещё не на свободе. Чтобы отплатить долг, ему придётся взломать разум живого бога. Но когда ставки раскрыты, Жан должен решить, насколько далеко он готов зайти в этом деле.
Продолжение экстраординарного дебюта Ханну Райяниеми, несомненно, укрепит позиции одного из наиболее многообещающих новых голосов, зазвучавших в жанре в этом столетии.
Я всегда верен снам. Даже когда приходит время просыпаться.
Жан ле Фламбёр бежал из тюрьмы, но всё ещё не на свободе. Чтобы отплатить долг, ему придётся взломать разум живого бога. Но когда ставки раскрыты, Жан должен решить, насколько далеко он готов зайти в этом деле.
Продолжение экстраординарного дебюта Ханну Райяниеми, несомненно, укрепит позиции одного из наиболее многообещающих новых голосов, зазвучавших в жанре в этом столетии.
- Не сдавайся, - говорит парень. - Я понял это давным-давно. Если реальность тебя не устраивает, изменяй ее. Ничего нельзя слепо принимать - ни смерть, ни бессмертие.
Жан ле Фламбёр бежал из тюрьмы, но всё ещё не на свободе. Чтобы отплатить долг, ему придётся взломать разум живого бога. Но когда ставки раскрыты, Жан должен решить, насколько далеко он готов зайти в этом деле.
Продолжение экстраординарного дебюта Ханну Райяниеми, несомненно, укрепит позиции одного из наиболее многообещающих новых голосов, зазвучавших в жанре в этом столетии.
Нет смысла из-за чего-то расстраиваться, если ничего не собираешься с этим делать.
Жан ле Фламбёр бежал из тюрьмы, но всё ещё не на свободе. Чтобы отплатить долг, ему придётся взломать разум живого бога. Но когда ставки раскрыты, Жан должен решить, насколько далеко он готов зайти в этом деле.
Продолжение экстраординарного дебюта Ханну Райяниеми, несомненно, укрепит позиции одного из наиболее многообещающих новых голосов, зазвучавших в жанре в этом столетии.
Хотя довольно странно, что такой безрассудный апологет античности, как Бришо, который буквально облил сарказмом Золя, полагающего, будто в лачуге рабочего или в шахте поэзии больше, чем в старинном дворце, а также Гонкура, ставящего Дидро превыше Гомера, а Ватто превыше Рафаэля, теперь беспрестанно повторяет нам, что Фермопилы и даже Аустерлиц — ничто по сравнению с Вокуа. Впрочем, в этом случае публика, которая противилась модернизации литературы и искусства, с готовностью восприняла модернизацию войны, потому что наблюдается мода на подобный образ мысли и потом, все эти недалекие умишки раздавлены отнюдь не красотой, но громадностью этого действа. И хотя теперь слово «колоссальный» пишется по-другому, все по-прежнему преклоняются перед колоссальным.
"Обретенное время" - седьмая и последняя часть эпопеи Пруста "В поисках утраченного времени". Основная идея эпопеи Пруста заключается в том, что Время можно обрести только через обращение к возвышенному. Исследуя Время, герой цикла в итоге становится писателем и уже так, фиксируя Время на бумаге (точнее, не само Время, а, скорее, намеки на него, отголоски прошлого, свои внутренние параллели и аналогии, возвращающие его в детские годы и годы молодости) вновь обретает Время. Творчество, по Прусту,...
Что же касается книги, испещренной незнакомыми знаками (причем рельефными знаками, которые я, исследуя собственное подсознание, находил, задевал, огибал, как водолаз, измеряющий глубину), при чтении которых я не мог воспользоваться ничьим советом, само это чтение тоже представляло собой творческий акт, в котором никто не мог ни заменить меня, ни даже читать вместе со мной. Так сколько же свернули с пути, не желая писать это! Сколько сделано усилий, чтобы избежать этого! Любое событие, будь то дело Дрейфуса или же эта война, являлись для писателей оправданием, лишь бы не разгадывать эту книгу, им, желавшим обеспечить торжество справедливости, восстановить нравственное единство нации, разумеется, некогда было подумать о литературе. Но это были всего лишь отговорки, потому что они не обладали, или уже не обладали, гением, то есть интуицией. Ибо интуиция подсказывает цель, а разум находит способы от нее уклониться. Вот только отговоркам нет места в искусстве, намерения здесь не в счет, художник в любой момент должен быть готов услышать свою интуицию, а потому искусство — это и есть то, что реальнее всего на свете, самая суровая школа жизни, самый истинный Высший суд. Эта книга, самая трудная для расшифровки, является в то же время единственной книгой, которую продиктовала нам реальность, единственной, где «ощущение» внушено самой реальностью. О какой бы идее, подаренной нам жизнью, не шла бы речь, ее материальная форма, отпечаток реальности по-прежнему является гарантией ее истины. Идеи, сформулированные чистым разумом, обладают лишь потенциальной истиной — истиной, требующей доказательств, их выбор произволен. И лишь книга, написанная иносказательными знаками, начертанными не нами, является единственной нашей книгой. Не то чтобы излагаемые нами идеи не могут быть справедливы, логически это возможно, просто мы не знаем, истинны они или нет. Только лишь впечатление, какой бы чахлой ни казалась нам его материя, каким бы неразличимым — след, является критерием истины, и из-за этого одно лишь оно достойно быть воспринято духом, ибо только оно одно способно, умея извлечь эту самую истину, довести ее до еще большего совершенства и доставить чистую радость. Впечатление для писателя то же самое, что для ученого — эксперимент, с той лишь разницей, что у ученого работа разума стоит на первом месте, а у писателя на втором. А то, что нам не нужно расшифровывать, не нужно прояснять нашим собственным старанием, что было уже ясно и до нас, это просто не наше. Наше лишь то, что мы сами извлекаем из мрака, в который погружены, и то, чего не знают другие.
"Обретенное время" - седьмая и последняя часть эпопеи Пруста "В поисках утраченного времени". Основная идея эпопеи Пруста заключается в том, что Время можно обрести только через обращение к возвышенному. Исследуя Время, герой цикла в итоге становится писателем и уже так, фиксируя Время на бумаге (точнее, не само Время, а, скорее, намеки на него, отголоски прошлого, свои внутренние параллели и аналогии, возвращающие его в детские годы и годы молодости) вновь обретает Время. Творчество, по Прусту,...