Неожиданно я вспоминаю, что пытался сказать мне Турфинн Люнге на своем смешном академическом языке, когда хотел заинтересовать меня проблемой, которую я в то время не мог даже понять: "Неврозы могут помочь пациенту со сложнейшей нервной жизнью и тяжелыми переживаниями более глубоко постичь происходящее, и частично, и метафизически". Но я помню также, что спросил его, являются ли депрессии здоровой реакцией. И помню, он ответил мне: "Да, в известном смысле".
"Путь от молодого и талантливого до стареющего и не интересного - короток. Так во всех профессиях."
В мире так мало искренней неуклюжести и доброты.
— Маниакально-депрессивный психоз. Сельма кивает. — Я так и думала. Мы все носим в себе эту болезнь. Не забывай этого. Иначе мы не занимались бы искусством.
Иногда мы встречаем людей, привязываемся к ним, порой очень сильно, из страха что-то упустить. Но, может быть, именно тогда мы и упускаем что-то важное. Нечто другое. На самом деле куда более важное.
Ночью моим мыслями, мечтам и надеждам не существует пределов. Нет пределов для радости. И для боли тоже.
О Боге мы не говорим. В церковь не ходим. Мы далеки от официальных мест утешения.
Музыка не утешение, это наркотик.
"Марте Аргерич было 8 лет, когда она дебютировала. В 16 лет она победила на конкурсе в Женеве и на конкурсе Бузони. Мир был открыт перед ней. В 18 лет она записала "Токкату" Прокофьева и 6 венгерских рапсодий Листа. Уже тогда она была ни на кого не похожа. Потом наступил кризис. В 21 год у неё началась тяжёлая депрессия, она уехала в Нью-Йорк и, по её словам, ничего не делала. Что произошло в те годы? О чем она думала? Что вывело её из кризиса? Потому что она вернулась к музыке и записала в 1965 году поразительную пластинку с Шопеном, Брамсом, Равелем, Прокофьевым и Листом. После этого она двигалась по нарастающей. Но что было бы, если б она так и осталась внизу?"
Рояли очень одинокие существа. Они как птицы, переросшие свою клетку.