– Для меня утро – лучшее время, – сказала бабушка, не отводя взгляд от туманной дымки. – Пока жизнь еще не проснулась по-настоящему.
Не можна володіти ніяким живим створенням... Все живе належить саме собі.
Кохання, звісно, така штука, що весь час спонукає людину щось пригадувати: скажімо, чийсь погляд, стрибки у воду, сміх, порухи рук, запах махрового рушника. А з іншого боку, воно змушує цілком і повністю забувати, приміром, про те, що ти запросив свого найкращого друга в село до свого вічно чимось невдоволеного дідуся.
Любовь пусть ищут те, кто боится идти сам по тропе жизни. Тот, кто не уверен в своих силах.
В этой женщине можно утонуть, подумал Тай, и тебя не найдут.
Можно сказать, что четкого начала чего-либо никогда в жизни не бывает. Разве только в тот момент, когда ты делаешь первый свой вдох в этом мире.
Как Мешаг ей и обещал, они видят катайскую крепость до восхода солнца. Даже ночью и издалека она выглядит внушительно.
Это еще один тревожный момент для Ли-Мэй, среди многих: смотреть под звездами на то, что построили здесь ее собственные соплеменники, на это тяжелое, вызывающее строение среди травы. Нечто прочное, с высокими стенами. Утверждение постоянства в мире, где присутствие человечества — временное явление, где оно легонько лежит на поверхности земли. И все носит с собой, куда бы ни двигалось.
В чем его значение: в желании провозгласить это постоянство? Не лучше ли и не мудрее ли — новая для нее мысль — быть народом, который понимает, что постоянства не существует?
Глядя на север, вбирая в себя эту картину, представляя себе, как далеко тянется степь, она думает: если когда-то было утро мира, то оно выглядело именно так.
Было бы крайне неразумно даже намекать, не то что открыто говорить, об ошибке или провале божественного императора или назначенных им министров. Проще и безопаснее обратить свой взор и каллиграфию на солдат.
Есть много способов умереть. Как гласят философские учения, столько же, сколько и жить.