Мои цитаты из книг
"Какой он, право, странный", - думала Клара, с тем щемящим чувством одиночества, которое всегда овладевает нами, когда человек, нам дорогой, предается мечте, в которой нам нет места.
"Машенька" (1926) - первый роман В.Набокова. Лирическое повествование о первой полудетской любви, обрамленное жесткими реалиями эмигрантского быта. Доп. информация: Общее время звучания 4 часа 10 минут 5 секунд.
Они говорили мало, говорить было слишком темно.
"Машенька" (1926) - первый роман В.Набокова. Лирическое повествование о первой полудетской любви, обрамленное жесткими реалиями эмигрантского быта. Доп. информация: Общее время звучания 4 часа 10 минут 5 секунд.
Этот запах, смешанный со свежестью осеннего парка, Ганин теперь старался опять уловить, но, как известно, память воскрешает все, кроме запахов, и зато ничто так полно не воскрешает прошлого, как запах, когда-то связанный с ним.
"Машенька" (1926) - первый роман В.Набокова. Лирическое повествование о первой полудетской любви, обрамленное жесткими реалиями эмигрантского быта. Доп. информация: Общее время звучания 4 часа 10 минут 5 секунд.
Он понимал того впечатлительного археолога, который, расчистив ход к еще неизвестным гробам и сокровищам, постучался в дверь, прежде чем войти, и, войдя, упал в обморок.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Дарвин потирал щеку и старался не смотреть на Соню, и чувствовал самое страшное, что может чувствовать англичанин: желание зареветь.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Сызмала мать учила его, что выражать вслух на людях глубокое переживание, которое тотчас на вольном воздухе выветривается, линяет и странным образом делается схожим с подобным переживанием другого, - не только вульгарно, но и грех против чувства.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Перспектива изучать многословные, водянистые произведения и влияние их на другие многословные, водянистые произведения была мало прельстительна.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Человеческая мысль, летающая на трапециях звездной Вселенной, с протянутой под ней математикой, похожа была на акробата, работающего с сеткой, но вдруг замечающего, что сетки, в сущности, нет, – и Мартын завидовал тем, кто доходит до этого головокружения и новой выкладкой превозмогает страх.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Они между собой всегда говорили по-русски, и это постоянно сердило дядю Генриха, знавшего только одно русское слово “ничего”, которое почему-то мерещилось ему символом славянского фатализма.
=================================Ей было двадцать пять лет, ее звали Аллой, она писала стихи, — три вещи, которые, казалось бы, не могут не сделать женщину пленительной. Ее любимыми поэтами были Поль Жеральди и Виктор Гофман; ее же собственные стихи, такие звучные, такие пряные, всегда обращались к мужчине на вы и сверкали красными, как кровь, рубинами. Одно из них недавно пользовалось чрезвычайным успехом в петербургском свете. Начиналось оно так:На пурпуре шелков, под пологом ампирным,
Он всю меня ласкал, впиваясь ртом вампирным,
А завтра мы умрем, сгоревшие до тла,
Смешаются с песком красивые тела.Дамы списывали его друг у дружки, его заучивали наизусть и декламировали, а один гардемарин даже написал на него музыку. Выйдя замуж в восемнадцать лет, она два года с лишним оставалась мужу верна, но мир кругом был насыщен рубиновым угаром греха, бритые, напористые мужчины назначали собственное самоубийство на семь часов вечера в четверг, на полночь в сочельник, на три часа утра под окнами, — эти даты путались, трудно было повсюду поспеть. По ней томился один из великих князей; в продолжение месяца докучал ей телефонными звонками Распутин. И она иногда говорила, что ее жизнь только легкий дым папиросы Режи, надушенной амброй.Всего этого Мартын совершенно не понял. Стихами ее он был несколько озадачен. Когда он сказал, что Константинополь вовсе не аметистовый, Алла возразила, что он лишен поэтического воображения.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Таких слов, таких понятий и образов, какие создала Россия, не было в других странах, – и часто он доходил до косноязычия, до нервного смеха, пытаясь объяснить иноземцу, что такое «оскомина» или «пошлость».
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...