Мои цитаты из книг
Приятно зреть, когда большой медведь ведет под ручку маленькую сучку.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Кроме всего, он был отличным сквернословом, - одним из тех, которые привяжутся к рифмочке и повторяют ее без конца, любят уютные матюжки, ласкательную физиологию и обрывки каких-то анонимных стихов, приписываемых Лермонтову.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Такой человек, вспомнив случайно днём, среди обычных своих дел, что на ночном столике, в полной сохранности, ждёт книга, - чувствует прилив неизъяснимого счастья.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
... он в литературе искал не общего смысла, а неожиданных, озаренных прогалин, где можно было вытянуться до хруста в суставах и упоенно замереть.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Но Мартын поклона не передал, - такие вещи передаются редко
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
одни бьются за призрак прошлого, другие — за призрак будущего
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Говорили, единственное, что он в мире любит, это - Россия. Многие не понимали, почему он там не остался. На вопросы такого рода Мун неизменно отвечал: "Справьтесь у Робертсона - (это был востоковед), - почему он не остался в Вавилоне". Возражали вполне резонно, что Вавилона уже нет. Мун кивал, тихо и хитро улыбаясь.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
...вполне сытый чемодан... --- ...солнечной раной открылась дверь... --- ...среди цветущих реклам... --- ...быстрый бег письма... --- ...морозный металл ужалил пальцы...
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
У всякого человека с большим воображением бывают грёзы пророческие, - такова математика грёз. --- От солнца волосы посветлели, лицо потемнело, - он казался негативом самого себя.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...
Это было как раз в тот год, когда убили в сарае австрийского герцога, - Мартын очень живо представил себе этот сарай, с хомутами по стене, и герцога в шляпе с плюмажем, отражающего шпагой человек пять заговорщиков в черных плащах, и огорчился, когда выяснилась ошибка.
Эта книга началась с тонкого и трагического каламбура Владимира Набокова — а стала, пожалуй, тончайшим и трагичнейшим из его произведений. Потому что велика трагедия "унесенной ветром" русской эмиграции, однако вдвое страшнее история "русских мальчиков", выросших без родины. И тогда под ногами изначально ощущается не земля — пропасть. И нет места для любви, дружбы, понимания. И нет — не может быть! — уверенности в завтрашнем дне, да и во вчерашнем, по сути, тоже. А что до подвига — подвиги легко...