Мои цитаты из книг
А Саккар все смотрел на него и изумлялся, видя, как он пьет свое молоко медленными глотками, с таким усилием, что, казалось, никогда не допьет до дна. Ему был прописан молочный режим, и он не мог прикоснуться ни к мясу, ни к пирожкам. Так зачем же ему его миллиард? Женщины тоже никогда его не привлекали: в течение сорока лет он оставался безупречно верен своей жене, а теперь его воздержание стало вынужденным и утвердилось безвозвратно. Зачем ему вставать в пять часов утра, заниматься этим ужасным ремеслом, вести жизнь каторжника, на которую не согласился бы последний оборванец, вечно ощущать, что память перегружена цифрами, а голова лопается от бесконечных забот? Зачем ему прибавлять к такой массе золота еще новое, бесполезное золото, если он не может даже купить и съесть на улице фунт вишен, привести в кабачок на набережной проходящую по улице девушку, пользоваться всем, что продается, наслаждаться ленью и свободой? И Саккар, который, несмотря на свою неистовую жажду наслаждений, признавал все же бескорыстную любовь к деньгам ради власти, которую они дают, чувствовал нечто вроде священного ужаса, видя перед собой это лицо, — лицо не классического скупца, занятого одним только накоплением, но лицо безупречного труженика, лишенного плотских вожделений, ставшего в своей болезненной старости каким-то абстрактным существом и упорно строящего башню из миллионов с единственной мечтой завещать ее своим близким, чтобы они подняли ее еще выше, пока она не возвысится надо всем миром.
Как и в "Человеческой комедии" Бальзака, деньги в романах Золя являются безликим "героем", той скрытой пружиной буржуазного общества, которая толкает людей на любые гнусные сделки, на любые преступления. Но Золя живет в эпоху, когда капитализм вступает в свою последнюю стадию. Все разительнее становятся социальные контрасты, все отвратительнее выглядит буржуазная мораль, сами события приобретают более грандиозный и более трагический характер. "Буржуазия, - писал Золя, - закончила свою роль......
Иногда она твердила себе, что люди преувеличивают значение этих отношений между полами и часто из-за случайной встречи портят себе всю жизнь. Впрочем, она тотчас же улыбалась безнравственности этой мысли — ведь в таком случае все проступки дозволены, все женщины могут принадлежать всем мужчинам. А как много женщин благоразумно соглашаются делить мужчину с соперницей! Как часто повседневный опыт в своей безмятежной терпимости торжествует над ревнивым стремлением к полному и безраздельному обладанию!..
Как и в "Человеческой комедии" Бальзака, деньги в романах Золя являются безликим "героем", той скрытой пружиной буржуазного общества, которая толкает людей на любые гнусные сделки, на любые преступления. Но Золя живет в эпоху, когда капитализм вступает в свою последнюю стадию. Все разительнее становятся социальные контрасты, все отвратительнее выглядит буржуазная мораль, сами события приобретают более грандиозный и более трагический характер. "Буржуазия, - писал Золя, - закончила свою роль......
Подумать только, до чего жажда наживы портит честных людей!
Как и в "Человеческой комедии" Бальзака, деньги в романах Золя являются безликим "героем", той скрытой пружиной буржуазного общества, которая толкает людей на любые гнусные сделки, на любые преступления. Но Золя живет в эпоху, когда капитализм вступает в свою последнюю стадию. Все разительнее становятся социальные контрасты, все отвратительнее выглядит буржуазная мораль, сами события приобретают более грандиозный и более трагический характер. "Буржуазия, - писал Золя, - закончила свою роль......
Нельзя перевернуть мир, не отдавив ног кому-нибудь из прохожих.
Как и в "Человеческой комедии" Бальзака, деньги в романах Золя являются безликим "героем", той скрытой пружиной буржуазного общества, которая толкает людей на любые гнусные сделки, на любые преступления. Но Золя живет в эпоху, когда капитализм вступает в свою последнюю стадию. Все разительнее становятся социальные контрасты, все отвратительнее выглядит буржуазная мораль, сами события приобретают более грандиозный и более трагический характер. "Буржуазия, - писал Золя, - закончила свою роль......
Но к этому времени шум, сопровождавшийся дикой, эпилептической жестикуляцией, сделался до того оглушителен, что сами маклеры уже не слышали друг друга. В пылу профессионального азарта они стали объясняться жестами, так как утробные басы терялись в общем гуле, а тонкие голоса-флейты замирали, превращаясь в писк. Видны были широко разинутые рты, но казалось, что из них не вылетает ни звука, говорили только руки: жест от себя означал предложение, жест к себе — спрос; поднятые пальцы указывали цифру, движение головы — согласие или отказ. Это был язык, понятный только посвященным; можно было подумать, что припадок безумия охватил разом всю толпу. Сверху, с телеграфной галереи, смотрели вниз женщины, пораженные и напуганные этим необычайным зрелищем. В отделении ренты, где было особенно горячо, происходила форменная драка, чуть ли не кулачный бой, а двойной поток публики, сновавшей взад и вперед в этой части зала, то и дело разбивал группы, которые немедленно сходились вновь. Между отделением наличного счета и «корзиной», возвышаясь над бушующим морем голов, одиноко сидели на своих стульях три котировщика, похожие на обломки крушения, вынесенные волнами; наклоняясь над большими белыми пятнами своих книг, они разрывались на части, ловя на лету быстрые изменения колеблющегося курса, которые им бросали то справа, то слева. В отделении наличного счета свалка перешла все границы: лиц уже нельзя было разобрать, это была какая-то плотная масса голов, темная кишащая масса, над которой выделялись маленькие белые листочки мелькавших в воздухе записных книжек. А у «корзины», вокруг круглой площадки, теперь уже полной смятых карточек всех цветов, серебрились седые шевелюры, блестели лысины, виднелись бледные искаженные физиономии, судорожно вытянутые руки. Словно в движении неистового танца, все эти человеческие фигуры лихорадочно тянулись друг к другу и, кажется, разорвали бы друг друга, если бы их не удерживал барьер, Эта бешеная горячка последних минут передалась и публике. В зале была страшная давка, беспорядочная толкотня, чудовищный топот большого табуна, оказавшегося в слишком узком загоне; шелковые цилиндры блестели на фоне темных сюртуков в рассеянном свете, проникавшем сквозь стекла.
Как и в "Человеческой комедии" Бальзака, деньги в романах Золя являются безликим "героем", той скрытой пружиной буржуазного общества, которая толкает людей на любые гнусные сделки, на любые преступления. Но Золя живет в эпоху, когда капитализм вступает в свою последнюю стадию. Все разительнее становятся социальные контрасты, все отвратительнее выглядит буржуазная мораль, сами события приобретают более грандиозный и более трагический характер. "Буржуазия, - писал Золя, - закончила свою роль......
Она ничего не знала о странных слухах, ходивших о князе, о происхождении его сказочного богатства, оценивавшегося в триста миллионов, о том, что он всю жизнь занимался ужасающим грабежом — не с оружием в руках на большой дороге, как благородные разбойники прошлого, а как корректный современный бандит, среди бела дня запускающий руки в карманы бедного доверчивого люда, обреченного на разорение и гибель.
Как и в "Человеческой комедии" Бальзака, деньги в романах Золя являются безликим "героем", той скрытой пружиной буржуазного общества, которая толкает людей на любые гнусные сделки, на любые преступления. Но Золя живет в эпоху, когда капитализм вступает в свою последнюю стадию. Все разительнее становятся социальные контрасты, все отвратительнее выглядит буржуазная мораль, сами события приобретают более грандиозный и более трагический характер. "Буржуазия, - писал Золя, - закончила свою роль......
- Так вот это и есть самое печальное, - грустно произнёс Боровицкий, поднимаясь со скамейки и протягивая ей руку. - Что всех можно понять. Всех можно понять...
Сыновья были в бешенстве. Этот вздорный старик, их папаша, все-таки отмочил номер и завещал свою шикарную квартиру какой-то непонятной вертихвостке. Как заставить ее отказаться от чужого наследства?.. В старости они остались одни и попали в дорогой, роскошный, но все же дом престарелых. Их прошлое хранило тайны, разоблачения которых они очень не хотели. Но этот писатель сумел найти подход к каждому... Даша в недоумении: почему случайный знакомый, писатель Боровицкий, завещал ей...
Уж родилась дурочкой - так будь добра и помереть ею. Не разочаровывай людей.
Сыновья были в бешенстве. Этот вздорный старик, их папаша, все-таки отмочил номер и завещал свою шикарную квартиру какой-то непонятной вертихвостке. Как заставить ее отказаться от чужого наследства?.. В старости они остались одни и попали в дорогой, роскошный, но все же дом престарелых. Их прошлое хранило тайны, разоблачения которых они очень не хотели. Но этот писатель сумел найти подход к каждому... Даша в недоумении: почему случайный знакомый, писатель Боровицкий, завещал ей...
... чужое брать нельзя, какие бы оправдания для себя ты не придумывал.
Сыновья были в бешенстве. Этот вздорный старик, их папаша, все-таки отмочил номер и завещал свою шикарную квартиру какой-то непонятной вертихвостке. Как заставить ее отказаться от чужого наследства?.. В старости они остались одни и попали в дорогой, роскошный, но все же дом престарелых. Их прошлое хранило тайны, разоблачения которых они очень не хотели. Но этот писатель сумел найти подход к каждому... Даша в недоумении: почему случайный знакомый, писатель Боровицкий, завещал ей...
Все кому-то подражают. Но при этом вслух настаивают на своей уникальности. Причем даже настаивают хором!
12+ Говорят, что кошка в доме – к счастью. Но полосатый котенок, подобранный девушкой-фотографом в мокрой песочнице, об этом наверняка не слышал. Годзилла и Конан-варвар в одном усатом лице втягивает свою хозяйку в водоворот из чудовищных стечений обстоятельств, трагических событий и загадочного убийства. Почему преступник охотится за фотографом? Успеет ли Светлана опередить его? Что скрывают артисты популярного театра? И – кто же все-таки убийца? Читайте об этом в новом детективном...